Лента контента

Вот говорят: слово — серебро, а молчание — золото. Врут, братцы мои. Слово нынче — пятак. Ровно пять копеек штука, ежели ты его через телеграф пустить желаешь. И вот на этом самом пятаке я, можно сказать, и погорел. Всей, извиняюсь, родней погорел, дотла.

А дело было такое.

Тетка у меня в Воронеже. Клавдия Панкратьевна. Женщина серьезная, при собственном доме, при перинах, и — что самое главное — при полном отсутствии прямых наследников. Одна на всем свете, если не считать кота и меня. Кот — тот при ней постоянно. А я так, издали. По праздникам.

И вот приходит матушка моя, вся в слезах умиления, и говорит:

— Вася. Тетке шестьдесят стукнуло. Юбилей. Пошли, — говорит, — телеграмму. Да покрасивше. Она это ценит. У ней память долгая, а завещание, между прочим, еще не писано.

Последнее слово она произнесла особенно раздельно. По складам. Чтоб дошло.

Дошло.

Иду я, значит, на почту. Иду и по дороге сочиняю. Сочиняю от души, широко, как поле. «Дорогая незабвенная тетушка Клавдия Панкратьевна поздравляю славным юбилеем желаю крепкого здоровья долгих счастливых лет крепко обнимаю целую любящий племянник Василий». Красота! Прямо не телеграмма, а песня. Тетка прочтет — прослезится, кота погладит и за перо схватится. В хорошем, я извиняюсь, смысле.

Прихожу. Барышня за окошком, худая, в нарукавниках, берет мою бумажку и начинает пальцем тыкать. По словам. И считает вслух, как приговор:

— Двадцать одно слово. По пять копеек. Рубль пять копеек с вас, гражданин.

Тут, братцы, у меня внутри что-то и осело. Медленно так, будто мука в мешке.

Рубль. С пятаком.

Я, надо вам сказать, человек не жадный. Я щедрый. Но когда я щедрый — это когда чужое. А свое, кровное, за какие-то там слова, которые и на хлеб не намажешь…

— Позвольте, — говорю. — А ежели покороче?

— Ваше право, — отвечает барышня и зевает в кулак. — Хоть в одно слово. Дело хозяйское.

И вот тут во мне проснулся, извиняюсь, экономист.

Первым делом полетело «незабвенная». Пять копеек долой. Тетка и без того знает, что незабвенная. «Дорогая» — тоже лишнее, она женщина умная, догадается. «Крепкого здоровья» — а на что ей крепкое, ей бы хоть какое, оставим просто. «Долгих счастливых лет» — жирно. «Обнимаю целую» — да сколько ж можно, одно оставлю.

Вычеркиваю, черкаю, слюню карандаш. Барышня смотрит на меня, как доктор на больного, которому уже не помочь.

Остается у меня вот что: «Поздравляю юбилеем приеду целую Василий». Пять слов. Двадцать пять копеек. Совсем другой, я вам доложу, разговор.

Стоп.

Читаю еще раз. И вижу — беда. Я ж приехать-то не собирался! У меня в воскресенье ремонт примуса, у меня диван, у меня, между прочим, жизнь. Это я сгоряча, для красоты слога вписал «приеду». Надо, стало быть, поправить. Надо: «не приеду».

— Барышня, — говорю, — вставьте словцо. «Не». Перед «приеду».

Она карандаш занесла — и застыла.

— Это еще пятак, — говорит. — Слово «не» — оно тоже слово. Отдельное. Пять копеек.

И вот тут, братцы мои, во мне экономист окончательно поборол человека.

Пять копеек. За одну малюсенькую, плюгавую частицу в две буквы! Да за пять копеек в чайной пирожок с ливером дают! Целый пирожок — против двух букв!

— Не надо, — говорю твердо. — Обойдется тетка без «не». Она поймет. Она женщина проницательная.

Барышня пожала плечами. Печать шлепнула. Двадцать пять копеек — как одна копеечка.

Пошел я домой гордый. Пирожок, можно сказать, при мне остался.

А через три дня пришла ответная телеграмма. От тетки. И была она, доложу я вам, длинная. Слов на пятнадцать. Тетка на слова не скупилась.

Оказалось вот что. Прочитала Клавдия Панкратьевна: «Поздравляю юбилеем приеду целую Василий» — и заплясала. Единственный, мол, племянник, а не забыл, а едет, а сам, лично, на юбилей, за двести верст! Созвала соседей. Зарезала гуся. Испекла три пирога — с капустой, с яблоком и с визигой. Постелила мне в горнице на пуховиках. И сидела все воскресенье у окна в новом платье. С котом на коленях. Ждала.

А я в это время примус чинил.

К вечеру гусь остыл, соседи разошлись, перешептываясь, а тетка Клавдия Панкратьевна поняла, что племянник Василий — хам, обманщик и вертопрах, который бабушку… то есть тетушку… на юбилей поднял, а сам и носа не сунул.

Вот вам и «не». Вот вам и пирожок с ливером.

Завещание, братцы, тетка написала. Написала-таки. На кота.

Я теперь, как вижу телеграф, шапку снимаю. И плачу за каждое слово не глядя. Хоть за «не», хоть за «ну», хоть за целое «здравствуйте».

Потому — дороже выходит молчать.