Лента контента

Меня в редакции держали для особых случаев. Не за талант — талантом у нас заведовал Пахомов, а он им распоряжался бережно, почти не тратил. Держали за почерк и за трезвость.

Когда кому-нибудь в типографии стукал юбилей, звали меня. «Садись, сочиняй адрес. Красиво чтоб. С золотыми буквами». И я сочинял. Труд, дескать, немеркнущий; руки, дескать, золотые; вся жизнь — станку. Слова эти в нашей газете «Маяк» валялись под ногами, как окурки. Наклоняйся да подбирай.

В тот раз чествовали печатника Кузнецова. Пятьдесят лет человеку, тридцать из них — за линотипом.

Пахомов вызвал меня в четверг.

— Кузнецов. Слыхал?

— Слыхал.

— Ветеран. Заслуженный. В субботу торжество, весь коллектив. Ты пишешь адрес и сам зачитываешь. Со сцены. Понял? С чувством.

Я понял. С чувством так с чувством.

Сел я и написал. Написал, доложу вам, хорошо — даже сам растрогался, а меня растрогать трудно, я на редакционных собраниях спал с открытыми глазами. «Дорогой Иван Кузьмич! Полвека назад в этот цех вошел русоволосый юноша...» Про русоволосого я приврал, конечно. Кто там его помнит русоволосым. Но красиво же.

Бумагу дали хорошую, коленкоровую. Художник Гоша вывел буквы золотом — Гоша у нас был запойный, но в трезвые дни рисовал, как ангел. Адрес получился весом с полено. Тяжелый, торжественный, немеркнущий.

Суббота. Красный уголок. Столы сдвинуты, на них — винегрет в мисках и сыр, нарезанный так тонко, что сквозь него читалась скатерть. Народу набилось человек шестьдесят. Духота. Пахло краской, одеколоном «Шипр» и общей нашей праздничной тоской.

Меня выпустили третьим.

Вышел я к трибуне. Развернул полено. И — с чувством, как велено, — начал:

— Дорогой Иван Кузьмич!

В зале что-то дрогнуло.

Я продолжал. Про юношу. Про полвека. Про то, как немеркнущий труд его светит молодым, будто, извиняюсь, маяк — тут я сделал паузу, чтоб оценили тонкость, у нас же газета «Маяк». Никто не оценил. В зале нарастал гул, нехороший такой, шмелиный.

Я дочитал до конца. Поднял глаза.

А из первого ряда на меня смотрел юбиляр. Багровый. И был он не Иван Кузьмич.

Он был Петр Савельич.

Тут-то до меня и дошло — не разом, а как холодная вода за шиворот, струйкой. Кузнецовых в типографии было двое. Петр Савельич, наш, печатник, тихий язвенник, — сидел вот, юбиляр. А Иван Кузьмич Кузнецов работал в переплетном, был скандалист, выпивоха и три года назад его с треском выгнали за то, что унес домой рулон коленкора. Того самого, на котором был написан адрес.

Я, стало быть, полчаса пел славу человеку, которого весь зал вспоминал исключительно матом.

Молчание.

Потом с задних рядов кто-то не выдержал и хрюкнул. За ним — второй. И пошло. Смеялись сдержанно, в кулак, из уважения к столам с винегретом, но смеялись все. Даже Пахомов смеялся — он всегда смеялся последним, когда убеждался, что виноват не он.

Один Петр Савельич не смеялся. Сидел прямой, как линотип, и глядел в свою тарелку.

Я хотел провалиться, но пол в красном уголке был крепкий, шестидесятых годов, такой не проваливается.

Спас положение старый наборщик Егорыч. Встал, поднял стакан с морсом и сказал в тишину:

— А чего. Помянули дурака — и будет. Живым-то оно все одно приятнее слушать. Правда, Петя?

И Петр Савельич вдруг усмехнулся. Криво, по-язвенному, но усмехнулся.

— Ладно, — говорит. — Полвека. Русоволосый. Забирай, что ли, свою грамоту. Хоть про меня наврано, хоть про Ваньку — а бумага красивая. Пущай висит.

И — представьте — повесил. У себя над станком. Тридцать лет провисела, я потом узнавал. Люди новые приходили, читали «Дорогой Иван Кузьмич», спрашивали: это кто? А им отвечали: это, милый, наш Петя. Просто в тот день редакция немного перепутала, кому он дорог.

Меня после того случая от торжественных адресов освободили. Навсегда.

Перевели в отдел писем. Там, говорил Пахомов, ошибешься — так хоть тихо. Читателю адрес перепутаешь — он в другом городе, до тебя не доедет.

В этом была своя, как теперь понимаю, глубокая редакционная мудрость.

Вот говорят: красота требует жертв. Врут, братцы мои. Красота ничего не требует. А вот парикмахер Аркадий Львович — тот требует. И жертву он из меня в прошлую субботу сделал полную. Можно сказать, законченную.

А пошел я просто подстричься.

Голова заросла, борода лезет, супруга говорит — вид как у лешего с болота. Ну, думаю, схожу культурно. В парикмахерскую номер шесть, что на углу, промежду сберкассой и пивной. Заведение приличное, чистое, зеркала на всю стену, и одеколоном пахнет так, что аж в носу свербит.

Сел я, значит, в кресло. Простыней меня обвязали, как покойника, извиняюсь за выражение. И подходит ко мне этот самый Аркадий Львович — мастер, надо сказать, знаменитый. По всему кварталу гремит. Ножницами щелк-щелк над ухом, будто птичка какая поет.

— Вам, — говорит, — как прикажете? Модельную? Полубокс? Или, может, желаете под канадку?

А я, между нами говоря, ни бельмеса в этих названиях не смыслю. Полубокс, канадка — звучит, конечно, культурно, вроде как заграничное что-то. Но признаться в темноте своей — стыдно. Тем более при народе; в очереди-то человек пять сидело, все с газетками, все грамотные.

— Давайте, — говорю небрежно, будто я эти полубоксы каждый день заказываю, — полубокс. Только, любезнейший, по бокам не увлекайтесь. Я человек не крайностей.

— Понял вас, — говорит. — Сделаем в лучшем виде.

И начал.

А тут, доложу я вам, и завязалась вся драма. Потому что аккурат в это самое время в соседнее кресло сел гражданин один. Полный такой, при портфеле. И оказался он — фигура. Из домоуправления, что ли, или из артели какой начальник. И до того он Аркадию Львовичу был знаком, до того приятен, что мастер мой про меня забыл начисто. Как отрезало.

Стрижет он меня, а сам с этим портфельным про футбол разговаривает. Про то, как наши вчера продули, и кому за это, извиняюсь, руки поотрывать надо. И до того он в этот разговор вошел, до того распалился, что ножницы у него в руке зажили своей отдельной жизнью.

Чик. Чик-чик. Чикирик.

Я сижу. Молчу. Человек я деликатный, мастера под руку не толкаю — знаю, что дело тонкое, художественное.

А только гляжу в зеркало — и что-то мне картинка не нравится. Слева ничего еще, слева похоже на человека. А справа — будто корова языком слизнула. Голо. Розово. Сиротливо.

— Любезнейший, — говорю осторожно, — вы бы это... взглянули. По-моему, справа перебор выходит.

— Момент! — кричит он, а сам портфельному: — Да разве ж так пасуют? Разве ж так?! Тут же ногой надо, ногой!

И для наглядности — ножницами вжик. Ногой-то он, может, и хорошо показал. А вот на моей голове от этого «ногой» целый луг образовался. Скошенный. Под самый корень.

Тут уж я не выдержал. Простыню с себя рванул.

— Стоп! — говорю. — Довольно с меня футбола! Вы мне что на голове устроили? Это ж не полубокс, это полголовы!

Он повернулся. Посмотрел на меня. И, я вам скажу, в глазах у него мелькнуло такое — ну, как у человека, который просыпается и понимает, что не туда пришел.

— Гм, — говорит. — Действительно. Асимметрия.

— Какая, — кричу, — симметрия?! Вы мне полбашки обкорнали!

— А чтоб выровнять, — говорит он спокойно, вроде как доктор над больным, — придется и слева убрать. Иначе вы, гражданин, будете как этот... как половецкий стан.

И убрал.

Под машинку. Под ноль. Чтоб, значит, симметрия восторжествовала и справедливость воцарилась.

Встал я с кресла — а в зеркале незнакомый гражданин. Лысый, как коленка. Уши торчком. Голова синеватая. Мать родная не признает.

Заплатил я рупь сорок за это художество — деньги, между прочим, немалые. И пошел домой, картуз на самые брови надвинув, чтоб срама не показывать.

А дальше, братцы, самое интересное.

Прихожу в понедельник на службу. Снимаю картуз. Ну, думаю, сейчас засмеют, проходу не дадут. А наш завхоз, Петр Никанорыч, поглядел на меня — и вдруг с уважением этак:

— Ого, — говорит. — Под спортсмена постриглись? Гигиенично. Передовое, я вам скажу, направление. Нынче в культурных странах все так ходят.

И пошло-поехало. Один говорит — модно. Другой — свежо. Барышня из бухгалтерии заявила, что я помолодел лет на десять и стал вылитый чемпион по плаванию. А бухгалтер сам, Семен Иваныч, отвел меня в сторонку и шепотом, по секрету, спрашивает адресок: где, дескать, такую красоту делают, он тоже желает.

Я и дал. Аркадий Львович, говорю. Парикмахерская номер шесть. Спросите полубокс — и ни о чем не беспокойтесь. Остальное мастер сам додумает.

Вот и выходит, братцы мои: пошел я стричься — а вышел в передовые люди. И теперь хожу лысый и гордый. Только картуз на всякий случай в кармане держу. Мало ли. Вдруг мода-то переменится, а я уже, извиняюсь, обрасти не успею.