Последняя попутка

Дорога ночью честнее человека. Человек соврет и не поморщится, а дорога — нет: если мокрая, значит, скользко; если туман в низине — значит, туман. Двадцать лет кормлю эту дорогу. Точнее — тех, кто по ней едет.

Придорожная чайная на витебской трассе, Белоруссия, самый что ни на есть край области, где за посадками тополей начинаются поля бульбы до горизонта. Ночная смена — моя. Повар, буфетчик, кассир и вышибала в одном лице. Михал Иваныч, к вашим услугам.

Кормлю чем бог послал да база отпустила: солянка сборная, котлета с пюре, компот из сухофруктов, что вечно отдает веником. А себе под утро жарю драники — на сале, с хрустящей коркой, и ем со сметаной прямо со сковороды, не остудив. Чай пью с черносмородиновым вареньем, своим, тещиным еще, царствие ей. Курю «Астру», в форточку, чтоб клиентов не травить. Радио «Маяк» бубнит на полке — для компании.

Кто ко мне заходит ночью? Дальнобои. Шоферы с молоковозов. Парочки с танцев, помятые да счастливые. И — женщины. Их у меня особая порода: стоят на обочине под единственным фонарем, ловят попутку до Витебска или до райцентра. Автобуса-то ночью нет и в помине. Войдет такая, погреется у батареи, возьмет стакан чаю, посмотрит в темное окно на проезжающие фары — и снова на обочину, руку тянуть.

Я их всех помню. Работа такая — лица читать.

И его помню. Хлопца на красном «Запорожце».

Тихий. Вежливый до приторности. Зайдет, чаю попросит, «калі ласка», улыбнется — зубы ровные, глаза светлые, рубашка всегда свежая, под самое горло застегнута. Руки чистые, аккуратные, ногти стриженые. На партийца похож или на завклубом. И обходительный до невозможности: увидит, что женщина попутку ловит под дождем, сам подойдет. «Вам куда? Садитесь, подвезу, чего мокнуть».

Хороший же человек, скажете. Я тоже так думал. Поначалу.

А по осени пошли слухи. Находили женщин в посадках вдоль трасс — то у Лиозно, то под Богушевском. Удавленных. Милиция нарыла, посадила кого-то — я слыхал, аж несколько мужиков взяли, одного, болтали, и к стенке подвели. Хлопец мой как-то за чаем и обронил, довольный такой: «Вось, навялі парадак. Злавілі нелюдзя». И улыбнулся — по-доброму, уголками губ.

А женщин все находили.

Та ночь была паскудная. Ливень стеной, трасса — черное зеркало, тополя гнутся, стонут. Радио хрипит, потом сквозь грозу пробивается песня, старая, их, московская:

«Вот новый поворот,
И мотор ревет.
Что он нам несет:
Пропасть или взлет,
Омут или брод...»

И входит она. Молоденькая совсем, лет двадцать, в мокром плащике, продрогла до синевы. Взяла компоту, грела ладони о стакан. Говорит — к матери в Витебск, последний автобус проспала, дура такая. Смеется сама над собой.

А через минуту — фары во дворе. Красный «Запорожец». И он заходит, отряхиваясь на пороге: «Ну и ночка». Увидел девчонку. Улыбнулся.

«Вам, девушка, в город? Так и мне в город. Поехали, чего под дождем мокнуть».

И тут у меня внутри не екнуло даже. Хуже. Будто кто холодной ладонью по хребту провел снизу вверх, неторопливо. Я вспомнил все разом: туфли без хозяек, его чистые ногти, это сытое «злавілі нелюдзя», посадки у Богушевска. И эту его терпеливую улыбку, которой он всех встречал.

«Пока не разберешь, — хрипело радио, — пока не повернешь...»

Я ей говорю — тихо, через стойку, одними губами: «Доченька, не садись. Переночуй тут. Я на топчане постелю, честное слово». А он уже дверь ей придерживает, галантный такой, и смотрит на меня. Прямо в глаза. И впервые за все эти годы — не улыбается.

Она глянула на меня как на пьяного дурака. А на него — как на спасение от дождя. Ну и кто поверит старому буфетчику против чистенького хлопца с машиной? Пошла. Красные огоньки качнулись во дворе, нырнули в стену ливня — и все.

Я выскочил на крыльцо. Орал в дождь — без толку, вода сожрала голос, размазала по асфальту.

Через три дня в посадке у третьего километра нашли. Ее. А рядом, болтали, была бумажка, в целлофан завернутая, чтоб дождем не размыло. Печатными буквами. Подпись — вроде как «Патрыет». Милиция ту записку спрятала так глубоко, что и я больше о ней не слыхал.

А красный «Запорожец» все ездит по трассе. Я его фары из окна узнаю за версту. И когда он сворачивает ко мне во двор — я убавляю радио, ставлю ему чай и молчу. Что мне еще остается. Кто поверит буфетчику.

Он вежливый. Он улыбается.

«Калі ласка».