Лента контента

В Вологде октябрь пахнет мокрым деревом и печным дымом. Город стоит на реке, которая носит то же имя, что и он сам — будто у них общая фамилия, — и по вечерам, когда зажигают фонари на набережной Шестой Армии, вода становится черной и глянцевой, как лак на старой иконе.

Я сняла комнату на улице Благовещенской. Дом деревянный, двухэтажный, с резными наличниками — таких тут еще много, их показывают туристам и фотографируют до одури. Хозяйка, баба Валя, жила внизу. Я — наверху, под самой крышей, где пахло пылью и сухими травами.

Приехала я реставрировать.

Вологодское кружево — это не просто нитки. Это математика, сошедшая с ума от красоты. Коклюшки стучат, как дождь по жести, и под пальцами мастериц рождаются вьюги, морозные узоры, что-то такое, чего в природе не бывает, а на полотне — есть. В музее мне дали ящик с фрагментами конца девятнадцатого века. Пожелтевшие, ломкие. Я должна была понять, где обрыв, где можно дотачать, а где лучше не трогать вовсе.

И вот в первую же ночь я уснула.

Это важно. Понимаете — я не спала нормально полгода. После развода, после той истории, о которой не хочу. Таблетки, капли, считание овец и дыхание по квадрату — все впустую. А тут легла на скрипучую бабкину кровать с панцирной сеткой, под ватное одеяло, и провалилась. Сразу. Как камень в колодец.

Во сне я лежала в этой же комнате.

Все было точь-в-точь: тот же косой потолок, та же лампа с зеленым абажуром, тот же запах. Только в изножье кровати кто-то сидел.

Мужчина.

Я не испугалась — вот что странно. Во сне страх работает иначе; он либо накрывает с головой, либо его нет совсем. Его не было. Мужчина сидел ко мне вполоборота, и я видела линию скулы, темные волосы, длинные пальцы, лежащие на коленях. Он молчал. Смотрел в окно, за которым шел снег — хотя на дворе стоял октябрь и никакого снега еще не было.

— Вы кто? — спросила я.

Он повернулся. И я проснулась.

Утро. Серое вологодское утро, колокол Софийского собора где-то за крышами, запах бабкиных блинов снизу. Я лежала и трогала одеяло в изножье. Теплое. Хотя я всю ночь не шевелилась.

Глупости, конечно. Нагрелось от батареи.

Вторую ночь я ждала его. Стыдно признаться, но я легла раньше обычного, расчесала волосы, будто на свидание. Дура. И он пришел. Снова снег за окном, снова он в изножье. В этот раз ближе.

— Как тебя зовут? — спросил он. Голос низкий, с какой-то трещинкой, будто давно не говорил вслух.

— Аня, — сказала я. — А тебя?

— У меня нет имени. Я беру его взаймы у тех, кто видит меня.

Чушь собачья. Так во сне не разговаривают — во сне вообще не замечаешь слов, они просто случаются. А эти я запомнила дословно. Утром записала в блокнот, где обычно отмечаю повреждения кружева. Между «правый нижний угол — обрыв четырех пар» и «центральный медальон — утрата».

Днем я работала в музее, на улице Сергея Орлова, в двух шагах от кремля. Склонялась над лупой, разбирала нити толщиной с волос. А думала о нем. О том, как он сидит. Как молчит. И ловила себя на том, что жду вечера — не из-за сна даже, а из-за него.

Баба Валя заметила.

— Светишься вся, — сказала она, подливая мне чаю с чем-то травяным, терпким. — Влюбилась, что ль?

— Высыпаться стала, — соврала я. Хотя какая тут ложь — и правда стала.

Старуха посмотрела на меня долго. Потом сказала так, будто про погоду:

— В этой комнате до тебя девка одна жила. Студентка. Тоже спала сладко. — Помолчала. — Ты, если он снова придет, имени своего не отдавай. И руку не давай. Поняла?

Я рассмеялась. Нервно. А она не улыбнулась.

Третью ночь я помню плохо и слишком хорошо одновременно.

Он сел не в изножье — рядом. Так близко, что я чувствовала холод, идущий от него; не могильный, нет — холод чистого зимнего воздуха, когда выйдешь на мороз и первый вдох режет легкие. В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Он протянул руку. Пальцы длинные, бледные, с едва заметными мозолями — такие бывают у тех, кто играл на струнах.

— Дай руку, — сказал он.

И я почти дала.

Почти.

Стоп.

Где-то на краю сна всплыл голос бабы Вали, ее сухое «руку не давай», и я отдернула ладонь. Он не рассердился. Он улыбнулся — и улыбка была такой красивой и такой голодной, что я поняла: это не про любовь. Или не только.

— Почему ты приходишь? — спросила я.

— Потому что ты открыла дверь, — ответил он. — Здесь спят те, кто устал бодрствовать. Я прихожу к усталым. Я даю им сон, какого они больше нигде не найдут. Взамен беру немного. Совсем немного. Каждую ночь — немного.

Я проснулась с мокрым лицом. Плакала во сне.

В зеркале на утро — лицо чужое. Красивое, отдохнувшее, но под глазами залегла синь, которой вчера не было, а на запястье, там, где он почти коснулся, остался след. Как от холода. Белое пятнышко, которое не согревалось.

Я пошла к врачу. На Пушкинскую, в поликлинику. Усталый терапевт померил давление, посветил в глаза фонариком и выписал что-то от нервов. «Переутомление, — сказал. — Сны — это нормально. Мозг разгружается». И я почти поверила. Почти.

Потому что в тот же день в музее старая смотрительница, узнав, где я живу, перекрестилась. Тихо так, чтоб никто не видел. А вечером я нашла в бабкином ящике, среди катушек, старую фотографию: эта самая комната, та же лампа, и девушка на кровати. На обороте — год и имя. Девушка пропала. Не умерла — пропала. Ушла спать и не проснулась, а потом тело исчезло из закрытой изнутри комнаты. Так гласила выцветшая газетная вырезка, подколотая к снимку.

Сегодня опять вечер.

Я сижу на кровати. За окном — Вологда, фонари дрожат в черной реке, где-то бьет колокол, пахнет дымом и мокрым деревом, и этот город я, кажется, успела полюбить сильнее, чем стоило бы за три дня. Таблетки от нервов лежат на тумбочке нераспечатанные.

Я знаю, что он придет.

Я знаю, что нельзя давать руку. И имя. Баба Валя сказала.

Но вот в чем беда, которую я не скажу ни врачу, ни старухе: я уже не уверена, что хочу просыпаться. Шесть месяцев без сна — это шесть месяцев в аду. А он дает мне тишину. Он смотрит так, будто я — единственное, что осталось на свете.

И когда он снова протянет руку — а он протянет, — я не знаю, что сделаю.

Свет погашу. Лягу. Закрою глаза.

Инкуб, сказала бы баба Валя. Безумие, сказал бы врач.

А я скажу — спокойной ночи.

В Елабуге ночь приходит с Камы.

Сначала темнеет вода — делается густой, непрозрачной, похожей на остывший вар. Потом тьма поднимается по круче вверх, медленно, будто ей тяжело, цепляется за резные карнизы купеческих особняков на Казанской, задувает фонари на Стахеевской, обходит стороной тополя у рынка. И только к полуночи добирается до самого верха — туда, где над городом торчит из земли одинокая каменная башня, старая-престарая, круглая, с выщербленными зубцами. Чертово городище — так ее зовут местные, хотя никакого черта там отродясь не водилось. Галки водились. Это — да.

Асе не спалось.

Бабушкин дом на Казанской скрипел и вздыхал во сне, как большое доброе животное. Пахло вчерашними пирогами с калиной, нагретым за день деревом и еще чем-то — таким, чем пахнет только в домах, где прожили долго и счастливо. Ася лежала и считала. Не овец — она их никогда не любила, глупые. Она считала удары.

Потому что откуда-то с холма доносилось: тинь… тинь… тинь.

Медь. Тихая, усталая медь. Будто где-то очень далеко кто-то бьет в маленький колокол — и сбивается. Семь. Пауза. Опять семь. И снова — будто считающий потерял нить и начал заново.

Ася села на кровати.

За окном луна висела над Камой такая круглая и близкая, что казалось — дотянись и потрогаешь, холодная будет, как монетка из-под подушки. Свет ее лежал на полу половиком. По этому-то половику Ася и пошла — босиком, тихонько, мимо спящей бабушки, мимо кота Безыма (кот приоткрыл один глаз, посмотрел и решил не вмешиваться), на крыльцо, а потом вверх по тропинке к башне. Ноги сами знали дорогу. Днем она тут лазала сто раз.

Но ночью башня была другая.

Она светилась. Не вся — изнутри, через узкие бойницы, теплым медовым светом, и свет этот то разгорался, то приседал, словно внутри кто-то дышал на уголек. А на самом верху, на зубце, сидела галка. Большая. С серой шапочкой перьев на затылке — как у старушки платок сполз. И держала она в клюве — Ася прищурилась — крошечный медный колокольчик.

Тинь, — уронила галка. И вздохнула совершенно по-человечески.

— Сбилась опять, — сказала она в пустоту. — Старая дура. Опять сбилась.

— Вы умеете говорить? — спросила Ася. Шепотом. Будто громче — и все рассыплется.

Галка повернула голову. Глаз у нее был — черная бусина, и в ней дробилась луна.

— Я-то умею, — проворчала птица. — А вот считать разучилась. Шестьсот лет считала — не сбивалась. А нынче… Поднимайся, дитя. Чего внизу стоять, шею ломать.

Внутри башни оказалось просторно и тепло. По кругу — полки, на полках — песочные часы. Сотни. Тысячи. Маленькие, с наперсток, и огромные, в рост человека. И в каждых пересыпался не песок, а свет — мягкий, лунный, перетекал из верхней колбы в нижнюю тонкой серебряной струйкой.

— Это что? — выдохнула Ася.

— Часы, ясно дело. — Галка слетела с балки, уселась на край большого стола, где лежал раскрытый, толщиной с арбуз, медный хронометр. — Только не простые. Это — последний час ночи. Тот самый, самый сладкий, когда сны досматривают. Знаешь ведь: проснешься раньше времени — и обидно, будто у тебя из рук что-то вынули недодержанным.

Ася кивнула. Еще как знала.

— Вот за этот час я и сторожу. Мое дело простое: отмерить ровно, до донышка, чтобы каждый — и человек, и зверь, и даже вон тот комар под балкой — успел досмотреть свое. А потом тихонько звякнуть: пора, светает. И все просыпаются выспавшиеся, добрые. Поняла?

— Поняла. А почему вы сбиваетесь?

Галка нахохлилась. Помолчала. На бусине-глазу набухло что-то мокрое — да нет, показалось, откуда у галки слезы.

— Трещина, — сказала она наконец. — Вон, глянь на главные.

Посреди башни, выше всех, на цепях висели самые большие часы — с Асю ростом. И по верхней их колбе шла трещина. Тонкая, как волосок. И через эту трещину лунный свет-песок не ссыпался вниз, а утекал наружу, в ночь, струйкой — тоненькой, но безостановочной. Капля за каплей. Час за часом.

— Вот и не хватает, — горько сказала Матрена (так ее звали, Ася почему-то сразу это поняла). — Ночь делается короче. Люди не досыпают. Злятся по утрам, бранятся, хлопают дверьми. А я считаю-считаю и все никак не дотяну до донышка — потому что донышка-то и нет, утекло. Вот и сбиваюсь. Шесть раз уже ночь не доиграла.

Ася подошла к большим часам. Тронула трещину пальцем — палец покалывало, как от холодной газировки.

— А заклеить нельзя?

— Клеем? — фыркнула галка. — Это ж не чашка, девочка. Это время. Его клеем не возьмешь. Тут другое нужно. Тут нужно… — Матрена запнулась. — Тут нужен чей-то неистраченный сон. Целый, несмотренный, от первой секунды до последней. Таким можно залить. Да где ж его взять. Все спят жадно, до капли высматривают.

И тут Ася поняла, зачем не спалось.

— У меня есть, — сказала она тихо. — Я ведь не ложилась толком. Весь мой сегодняшний сон — целый. Я его даже не начинала смотреть.

Матрена замерла. Склонила голову набок — одну сторону, потом другую.

— Дитя, — сказала она осторожно, — это не шутки. Отдашь сон — эту ночь проспишь без снов. Пусто. Как в погребе. Не жалко?

Ася подумала.

Одну ночь без снов — ну и что. Зато город завтра проснется добрым. Бабушка — отдохнувшая. И кот Безым досмотрит свою мышь, за которой гоняется во сне уже третью неделю.

— Берите, — сказала Ася. — Только я не знаю, как его доставать.

— А его и доставать не надо. — Матрена подлетела совсем близко, и от нее пахнуло пылью, перьями и старой медью. — Ты просто закрой глаза. И подумай о чем-нибудь очень своем. О самом сонном.

Ася закрыла глаза.

И подумала — про то, как летом они с бабушкой спускались к Каме, и вода была теплая сверху, холодная у дна, и по реке шел белый теплоход, и кто-то махал с палубы, и чайки, и запах мокрых мостков, и как потом шли назад в гору, и бабушка несла ее кофту, а в кармане кофты таял леденец…

— Готово, — шепнула Матрена.

Ася открыла глаза. В клюве у галки дрожала капля — не медная уже, а перламутровая, вся в разводах, как бензиновое пятно на луже, только живое и теплое. Это был ее сон. Он был красивый.

Матрена подлетела к треснутым часам. Бережно, как птенца, уронила каплю точно на волосок-трещину.

И трещина запела.

Тонко, стеклянно — заросла, затянулась, будто ее и не было. Перламутр растекся по стеклу, впитался, и теперь лунный песок в больших часах пересыпался ровно, без потерь, струйкой толстой и спокойной.

— Ну вот, — выдохнула Матрена. И засмеялась — скрипуче, радостно, по-галочьи. — Вот теперь дотяну. Теперь до самого донышка!

Она схватила свой колокольчик и давай отбивать — звонко, чисто, без единой заминки: тинь-тинь-тинь… И город внизу вздохнул во сне глубоко и благодарно, повернулся на другой бок, и даже Кама, кажется, стала дышать ровнее.

— А тебе, — Матрена подлетела к Асе и ткнулась серой шапочкой ей в ладонь, теплой, живой, — тебе спасибо. И подарок. Раз уж ты свой сон отдала — спи сегодня без снов, зато завтра… Завтра придет самый лучший. Какого ты еще не видала. Я его для тебя приберегу. Вот тут. — И она кивнула на крошечные часы с наперсток, на которых Ася только теперь разглядела нацарапанное: «А.».

Домой Ася не помнила, как дошла.

Помнила только: половик лунного света на полу, теплая постель, кот Безым, перебравшийся в ноги и урчащий, как самоварчик. И тишина. Полная, круглая, до самого края наполненная тишина — такая, в которой так сладко спать.

Утром бабушка сказала, что давно так хорошо не высыпалась.

И что на рынке все были на удивление добрые.

А Ася молчала и улыбалась. И поглядывала в окно — туда, на холм, где под обычным дневным солнцем стояла обычная старая башня. Пустая вроде бы. Только если прищуриться, на самом верхнем зубце сидело что-то серенькое. И, кажется, подмигивало.

Ночью ей и правда приснился самый лучший сон.

Но какой — она никому не сказала. Такие сны, если рассказать, перестают быть твоими. А этот был ее. Весь. До последней капли.

Чернила высохли — и слово поменялось.

Забава писала «благо». Честно, буква к букве, нажим-волосяная, как велит устав; высунув от старания язык. А к обеду на пергаменте стояло «обман». Не чужой рукой — ее же рукой, ее наклоном, только буквы за те полчаса, что сохли, переползли, перетасовались и улеглись по-новому.

В Буквичной коллегии такое звалось «порча листа». За порчу полагалась отработка: скоблить пемзой чужие ошибки да варить клей из рыбьих костей в холодных сенях. У всех буквы лежали смирно, как им на роду написано. У Забавы — нет.

Коллегия стояла башней над городком Книжный Взвоз, где река делала петлю и несла к мельницам палую листву. В скриптории было вечно зябко — топить возле пергамента боялись, искра дороже свечки обойдется. Адепты сидели в три яруса за косыми столами, дышали на пальцы, макали, скрипели. Пахло дубовым орешком, старой кожей и мышами. Хорошо пахло. Забава это место полюбила с первого дня — вот только оно ее, кажется, не очень.

— Опять переписала судьбу? — Пелагея заглянула через плечо, увидела «обман» и фыркнула. — Слушай, да ты богатей на этом. Люди за правду платят.

— За правду бьют, — сказала Забава. — Я уж знаю.

Буквы у нее расползались не как попало. Они всегда складывались во что-то верное — и оттого скверное. Напишешь поздравление новенькой — выйдет, кто у кого жениха увел. Перепишешь благодарность казначею — проступит, сколько он утаил. Коллегия жила на уставе: слово переписано — слово свято, слов назад не берут. А Забавины слова брали себя назад сами и говорили другое.

Наставница, уставщица Горлица, держала ее на коротком поводке.

— Писарь — это рука без своего мнения, — чеканила она, расхаживая меж столов. — Канон не твое дело поправлять. Твое дело — повторить. Точка.

Фамильяра Забаве и тут выдали не того. Всем — чернильных бесенят, мелких, усидчивых, что сидят в каламаре и подают чернила ровной струйкой. Забаве достался сорокопут. Нахальная серая птица, которая таскала с чужих столов блестки от киновари и раскладывала их у нее в пенале узором. «Сорока ты, а не фамильяр», — ворчала Горлица. Птицу Забава так и звала — Сорока.

*

Был в коллегии и Ратмир. Терщик красок — тот, кто растирает пигменты, варит олифу, следит, чтобы киноварь не свернулась. Руки вечно в охре и лазури, говорит мало. Это он однажды, забирая у Забавы испорченный лист, задержал его в пальцах дольше нужного и сказал тихо:

— А я их читаю. Твои слова. Пока сохнут. — И быстро добавил, будто оправдываясь: — Красиво ложатся. Не как у всех.

После этого он стал оставлять ей то кисть помягче, то орешковый отвар погуще. Забава делала вид, что не замечает. Замечала каждый раз.

*

Зачет назывался Список. Переписать Основной Канон — страницу древнейшей книги коллегии — без единой помарки, слово в слово. Книгу выносили раз в год, в кожаном окладе с медными жучками, клали на аналой под три свечи. Кто справлялся — переходил на второй ярус. Кто портил лист — шел скоблить пемзу еще год.

Забаву трясло. Она писала медленно, выводила каждую буквицу, молилась про себя, чтобы хоть сегодня они улеглись смирно. Сорока сидела на балке и, против обыкновения, не ворчала.

Чернила сохли. Горлица шла вдоль ряда, собирала листы, кивала, кивала — и остановилась над Забавиным.

Молчание было долгое.

Потому что буквы опять переползли. Но в этот раз не на Забавином листе — Забавин-то как раз лежал смирно, впервые в жизни. Переползло в самом Каноне. На древней странице, что открытая лежала на аналое, под тремя свечами, одна строка вдруг оказалась не та. Будто чьи-то выскобленные буквы, спавшие в пергаменте сто лет, проснулись рядом с Забавой — как рядом с ней просыпалось все написанное — и вернулись на место.

Горлица склонилась над Каноном. Побелела.

— Этой строки тут нет, — прошептала она. — Ее убрали. Еще при основательницах.

Сбежались магистры. Строка гласила простое: что коллегию заложила не одна основательница, как учили сто лет, а две сестры; и вторую, младшую, из всех списков вычистили — вместе с ее именем, вместе с ее даром. Даром читать в чужих словах правду. Тем самым, неудобным, который теперь считали «порчей листа». Который сто лет ловили и скоблили у девчонок вроде Забавы.

— Выскобленное не лежит тихо, — сказала одна из старух-магистров, трогая страницу. — Оно ждет руку, при которой проступит. — И посмотрела на Забаву так, что та захотела провалиться под косой стол.

*

На второй ярус ее все-таки перевели. Не за красоту почерка — за то, что при ней Канон перестал врать. «Будешь сверять старые списки, — сказала Горлица, уже без прежней стали в голосе. — Раз уж при тебе все вылезает наружу. Только, будь добра, не вылези сама куда не след».

Ратмир поймал ее на лестнице, сунул в руки теплый сверток — новое перо, срезанное самолично.

— Я тут подумал, — начал он и запнулся. — Если хочешь, я… буду читать. Дальше. Что проступит.

— Договорились, — сказала Забава быстрее, чем решила.

Они стояли на холодной лестнице, и оба смотрели на сверток, а не друг на друга, и это было куда теплее скриптория.

Ночью Забава сидела над первым из старых списков. Сорока дремала на балке. Она обмакнула новое перо, вывела пробную строку — имя той, младшей сестры, которого в коллегии не осталось. Дунула на чернила.

И стала ждать, пока высохнут.

Потому что имя — это полбеды. А вот что проступит под ним, когда буквы в сотый раз переползут и улягутся по-своему, — этого не знал пока никто. Даже она.

Красное Голуб потерял первым.

Так всегда и бывало у красильщиков на Маренке: сперва уходит тот цвет, что берешь чаще. А чаще всего в здешних краях просят красное — на свадебный поручень, на подол девке, чтоб мужской глаз цеплялся. Корень-марена, которой город и назван, дает бурое, тусклое, обиженное. А настоящий, живой багрец надо снять. С заката. С петушиного гребня. С чужих губ, покуда не остыли.

Голуб снимал. Тридцать зим снимал.

И теперь, когда ему под нос совали спелую рябину — гляди, мол, мастер, какова, — он видел серую гроздь на сером кусте. Пепел. Потом так же тихо, год за годом, ушла зелень: сперва ядовитая, молодая, та, что в мае дерет глаз; после — болотная, старая, усталая. Золото он отдал в год коровьего мора, когда весь посад заказывал поминальные ленты, и каждой нужно было то последнее тепло, что бывает у листа перед самым опадом.

Оставалась синь.

Одна. Тонкая, как лед на весенней луже; наступи — и нет. Голуб берег ее, как скряга бережет последний грош: не ходил к реке на рассвете (там она разливалась больнее всего), не глядел на сойку, завешивал оконце, когда небо делалось слишком уж честным. Синее он держал про запас. Для себя.

В мастерской у него пахло так, что приезжие кланялись в дверях и пятились. Чаны с вайдой бродили месяцами на застоявшейся моче и золе — иначе синьку из листа не вытянешь, уж так она устроена, стервь. Мокрая шерсть. Мел. Кисловатый, живой дух брожения. Голуб этого смрада давно не чуял; говорят, у красильщиков и нюх садится вперед глаз. По стенам на железных крюках висели мотки — от самого дна чана, тускло-желтые, до верхних, уже поймавших небо. Он их не различал. Он их помнил.

Любава пришла в оттепель, когда река еще держала лед, но лед уже темнел посередине, набухал водой.

Вошла, не постучав. Стала у порога, комкая в руках платок — и платок этот был какой-то, цветной, а Голуб видел тряпку в кулаке. Серую.

— Говорят, ты цвет умеешь удержать, — сказала она. Не поздоровалась. На Маренке к красильщику не здороваются первыми: примета. Поздороваешься — отдашь ему удачу раньше времени, вместе с краской утечет.

— Удерживаю, — Голуб не поднял головы от чана. — Какой надо.

— Синий. — Она сглотнула. — Как у Жданки глаза были.

Вот тут он и выпрямился.

Жданку он знал. Мальчишка таскал ему сойкины перья — за грош, за леденец, а то и так, за доброе слово. Сядет на порог, болтает ногами, рассказывает, где гнездо видел. Глаза у пацана и правда были редкие: не водянистые, не стеклянные, а густые, в них будто вечернее небо стояло, то самое, за которое дорого платят. Жданко ушел под лед в самую темь зимы. Искали — не нашли. Весной, сказали, вытолкнет.

— Савана не надо, — быстро проговорила Любава, словно боялась, что передумает. — Ленту. Одну. На голову повяжу, когда... когда его отдадут. Чтоб было у него свое. Синее.

Голуб вытер руки о передник. Долго вытирал.

— У тебя есть хоть нитка от него? Цветная? Мне ж надо, с чего снимать.

И Любава заплакала — не навзрыд, а как-то вбок, стыдливо. Потому что нитки не было. Ничего синего у нее от сына не осталось, и — вот оно, самое страшное, то, зачем она и пришла, — она стала забывать, какой он был, тот синий. Лицо еще держала. А цвет глаз уплывал. Через год, через два останется от Жданки серое пятнышко в памяти, как у Голуба — рябина.

— Я думала, ты помнишь, — прошептала она. — Ты ж на цвет памятливый.

Голуб сел. Под ним скрипнула лавка.

Помнил ли. Да он один, может, на всем свете и помнил еще эту синь — потому что она жила теперь только у него в глазу. Последняя. Та, что он тридцать лет копил на себя, на тот черный день, когда захочется просто посмотреть на небо и не ослепнуть окончательно. Его запас. Его единственный грош.

Он встал, достал с полки лоскут — старый, свой, когда-то крашенный в ту самую синь, в полный, честный цвет. Для чужого глаза лоскут давно вылинял до грязно-голубого. А для Голуба он один и светился во всей серой избе. Он на него по ночам глядел. Грелся.

— Давай ленту, — сказал он.

Любава сунула — белую, холстинную, узкую.

Голуб опустил ее в пустой чан. Положил рядом лоскут. И стал делать то, за что в Маренке красильщиков и зовут, и сторонятся: сводить цвет с цвета. Он смотрел на свой лоскут и тянул из него синь глазами, горлом, чем-то под ребрами — переливал ее, каплю за каплей, в чужую белую ленту. Лоскут под его взглядом сох, выцветал, делался пепельным, как и все в этой комнате. А лента в чане набухала синим — тем самым, густым, вечерним, Жданкиным.

Последняя капля ушла тяжело. Будто с мясом.

— Готово, — хрипло сказал Голуб. — Не благодари. Пока не высохнет — молчи.

Она и молчала. Схватила мокрую ленту, прижала к губам — Голуб видел, как шевелятся плечи, но цвета на ленте уже не видел. Серая тряпка в руках серой бабы в серой избе. Он знал, что синяя. Знать — не то же, что видеть.

Любава ушла в оттепель, в раскисший снег, который был теперь для него просто грязью без оттенка.

Голуб подошел к оконцу, сдернул занавеску. За рекой садилось солнце, и небо, должно быть, делало то, ради чего люди замирают на крыльце: наливалось той самой честной, непрощающей синевой по краю.

Он смотрел долго.

Пепел.

Впрочем, где-то там, в посаде, одна баба сейчас сушила на печи узкую ленту — и в ленте жило вечернее небо Жданкиных глаз. Жило. Не у него. Но жило.

Голуб задернул занавеску. Нашарил на полю выцветший свой лоскут, покрутил в пальцах. Теплый еще.

— Ну и ладно, — сказал он пустой избе. — Мне-то куда столько неба. Я и так глазами сыт.

Свинец пахнет мышами. Кто у наборной кассы не стоял, тот не поверит — а Гавриил Осипович за сорок лет пропитался этим запахом до самых костей и теперь всякую типографию узнавал носом раньше, чем глазами.

Мастерская «Гарт» сидела в полуподвале на Платоновской, через два дома от бывшего пассажа. Три ступеньки вниз. Лампа под жестяным абажуром. Тигельный станок — ровесник века, реликт, который Гавриил, чего греха таить, любил больше иных живых людей. Печатал он теперь редко. Визитки, траурные рамки, пригласительные. Иногда чинил старые книги тем, кто в книгах понимал.

Эдуард Яковлевич понимал. Или ловко делал вид — а это, если разобраться, разные вещи.

Он спустился под вечер, когда за окном сыпалась та воронежская октябрьская крупа, которая ни дождь, ни снег; так, недоразумение природы. Пальто на нем было хорошее. Перчатки снял в дверях — палец за пальцем, не торопясь, будто в кино.

— Говорят, по старой печати вы в городе первый.

— Говорят, — не стал спорить Гавриил. Спорить он давно отвык.

Из портфеля — книга. Тонкая, в коже, с золотым тиснением по корешку. Стихи. На титуле — тысяча девятьсот второй, Москва, печатня Кушнерева. Тираж, по словам гостя, триста экземпляров, и то половина потом сгорела.

— Продаю. Покупатель из столицы, человек серьезный. Просит заключение от кого-нибудь местного, незаинтересованного. — Эдуард улыбнулся одними губами. — Вы и есть мой незаинтересованный.

Гавриил зажег вторую лампу.

Книгу он не листал. Книгу он читал пальцами. Правый глаз у него с девяносто пятого видел только молочный туман, зато подушечки стали глазами, и глаза эти не обманывались.

Переплет лег в руки тяжело и правильно. Кожа сухая, старая, с тем еле слышным скрипом, что моложе ста лет не бывает. Корешок настоящий. Форзац настоящий.

А бумага внутри хрустнула.

Хрустнула свежо. Молодо. Как капустный лист.

— Что-то не так? — спросил гость. Слишком быстро спросил.

— Смотрю, — сказал Гавриил.

Он поднес страницу к носу. И тут того мышиного свинца, который он ждал, не было. Пахло другим — остро, керосинисто, химией. Так пахнет типографская краска, которой от силы месяц. Старая книга пахнет пылью, ванилью, чуть-чуть тленом. Молодая — вот этим. Два запаха в одной обложке. Переплет — дед, нутро — внук.

Потом он провел пальцем по обороту листа. Медленно. Там, где должны лежать строки.

Гладко.

Вот здесь бы читателю и насторожиться. Потому что в этом «гладко» — все дело. Гавриил объяснять не любил, но однажды, давно, растолковал молодому Сене так:

— Настоящая печать кусает бумагу. Литера — это железка, ее с силой вжимают в лист, она давит, и с изнанки, если провести пальцем, чувствуешь строчки, как шрамы. Рельеф. А нынешняя, с пластины, с фотонабора, лежит на бумаге краской плоско. Не кусает. Гладит.

Книга тысяча девятьсот второго года обязана кусаться.

Эта — гладила.

Гавриил достал из ящика лупу на медной ручке. Не потому, что видел лучше, — привычка. Повел по строке.

И нашел второе.

Буквы были близнецы. Все до одной. Каждая «о» — как соседняя «о», волосок в волосок. Каждая «а» — копия предыдущей «а». А так не бывает. В наборе из литер каждая железка снашивается по-своему: одна затупилась, у другой хвостик забит краской, третья чуть кривит. Живой набор дышит, у него мелкие болячки на каждой букве. Здесь же буквы повторялись, как отпечатанные с одного клише — ровные, стерильные, мертвые.

Цифровой шрифт. Одна нарисованная литера, размноженная тыщу раз.

Первая мысль у Гавриила была дурная и стыдная. Сеня.

Три недели назад мальчишка попросил станок на ночь. Сказал — халтура, репринт для музея, на старой бумаге, заказчик солидный. У Сени долги, у Сени невеста, у Сени вечно горят глаза не туда. Гавриил тогда станок дал и не спросил. А надо было.

— Так что скажете? — Эдуард сцепил пальцы.

— Скажу, что бумага у вас диковинная, — медленно начал Гавриил. — Чистая, старая, довоенная. Такую нынче где берут? По чердакам скупают форзацы да пустые листы из негодных книг. Правильная бумага. Умный человек работал.

Гость кивнул с удовольствием. Рано.

— А печать на ней — этого года. С пластины. И шрифт нарисован в машине. Это, Эдуард Яковлевич, не книга тысяча девятьсот второго. Это картинка книги. Красивая. Дорогая. И поддельная.

Тишина.

Он стоял и слушал эту гулкую подвальную тишину, в которой тикал где-то станок остывающим металлом, капало из крана и за окном шуршала все та же дрянная крупа.

Потом Эдуард встал и запер дверь на засов. Щелк.

— Заключение мне нужно хорошее, — сказал он ровно. — Покупатель ждет бумагу от вас. Я вам за одну подпись отдам больше, чем вы тут за год настукаете. А можно и без денег договориться — вы же старый человек, Гавриил Осипович, зачем вам неприятности.

Рука его легла на верстатку — тяжелую литую линейку, которой выключают строки. Такой, если что, и висок проломить недолго.

Гавриил не отодвинулся. За сорок лет он понял одну вещь: кто пятится, того и бьют.

— Никакого покупателя в Москве нет, — сказал он тихо. — Зачем серьезному человеку заключение от полуслепого старика из воронежского подвала? Вам моя подпись нужна, чтоб втюхать эту книжку настоящему коллекционеру. Чтоб он читал не «подделка», а «подтверждаю». Я у вас не эксперт. Я у вас — отмычка.

— Подпишешь, — сказал Эдуард. И шагнул.

Засов снаружи дернулся. Раз, другой. Потом в дверь застучали кулаком, и голос — молодой, сорванный:

— Осипыч! Я ключи забыл, открой!

Сеня.

Эдуард обернулся на звук — на полмгновения, на один вдох, но Гавриилу хватило. Он смел верстатку с края на пол. Та грохнула о бетон так, что заложило уши. И крикнул, по-стариковски громко:

— Беги за милицией, Сеня! Тут твой заказчик!

Замок все-таки поддался — Сеня знал, как дернуть эту дверь, рос тут. Ввалился, увидел гостя, побелел.

— Эдуард Яковлевич?.. Это же вы мне заказывали репринт. Для музея же…

Для музея. Вот и сошлось. Мальчишку взяли втемную: дали старую бумагу, цифровой макет, попросили отпечатать «копию для экспозиции». Сеня честно отпечатал. А переплет столетний Эдуард приклеил сам, и понес продавать как чудом уцелевший подлинник.

Бежать Эдуарду было некуда — два тела в дверях, засов теперь работал против него. Он осел на табурет и стал очень вежливый, очень разумный, заговорил про недоразумение, про то, что все мы люди.

Милиция приехала через сорок минут. Или через полчаса. Или через час — Гавриил не считал, он сидел и грел ладони о чайник.

Книжку забрали как вещдок. Одну страницу Гавриил все же выпросил себе — на память, в рамочку над станком. Иногда он проводил по ней пальцем, по обороту.

Гладко.

А настоящая — кусалась бы.

Фотография была маленькая, с зубчатым белым краем, уголок отломан. На обороте бабушкиной рукой: «Турбаза, выходной, 78-й». Восемь человек на лыжах, в ватниках и вязаных шапках, стоят, щурясь, на фоне сопок. Снег искрит. Все смеются, кроме одного парня с краю — он смотрит куда-то вбок, будто уже знает что-то.

Я смотрел на нее долго. Бабушки месяц как не стало, разбирали шкаф.

И снег дунул мне в лицо.

Не метафора. Настоящий, колючий, с запахом железа — так пахнет сильный мороз, когда ниже тридцати. Я стоял по колено в сугробе, в чужих подшитых валенках, в ватнике, который был мне в самый раз. В руке — бамбуковая лыжная палка с кожаным кольцом. Кругом сопки, низкое белое солнце, и такая тишина, что звенело в ушах.

— Девятый! — крикнул кто-то. — Откуда девятый? Нас восемь по списку!

Я обернулся. Мужик лет сорока, в брезентовой штормовке поверх ватника, с планшеткой на шее, пересчитывал нас пальцем. Инструктор. За спиной у него — приземистый барак с вывеской, из трубы валит дым столбом, ровно вверх — в такой мороз дым всегда столбом.

— Я... подменяю, — сказал я первое, что пришло. — За заболевшего.

Инструктор поморщился, но пересчитывать заново не стал. Махнул рукой:

— Ладно. Маршрут выходного дня, до Оленьего распадка и обратно, к обеду вернемся. Идем цепочкой, с лыжни не сходить, я первый, замыкающим — Коля. Коля, слышишь?

Парень с края фотографии — тот самый, что смотрел вбок, — кивнул. Теперь я его узнал.

Мы пошли. Лыжня была накатанная, скрип снега под лыжами — сухой, скрипучий, с подвизгом. Я в своем времени каждую зиму хожу на лыжах, туристом, с навигатором на руке и термобельем под курткой; ноги вспомнили ход сами. Сопки расступались. Магаданское зимнее солнце не грело совсем, светило — а не грело, висело над горизонтом как желтый фонарь за мутным стеклом.

Первый час шли весело. Кто-то затянул песню, оборвал — на морозе петь тяжело, воздух дерет горло. На привале пили чай из термосов, заедали промерзшим хлебом, который приходилось отламывать с хрустом.

А потом я посмотрел на небо и мне не понравилось то, что я увидел.

С северо-запада, из-за дальней сопки, наползала не туча даже — пелена. Низкая, серая, быстрая. И ветер переменился: был в спину, стал бить в левую щеку, порывами, с посвистом.

— Идет заряд, — сказал я инструктору. — Сильный. Надо возвращаться, сейчас же.

— До распадка рукой подать, — отмахнулся он. — Дойдем, отметимся в книге и назад. План есть план.

План. Знакомое слово. Из-за этого слова люди в горах и пропадают — потому что план важнее неба.

Спорить я не стал, потому что меня тут никто не знал и слушать не был обязан. Пошли дальше. А через двадцать минут нас накрыло.

Буран во здешних сопках — это не снегопад. Это когда снег идет с трех сторон разом, и сверху, и снизу, задувает вверх от земли, и ты перестаешь видеть лыжню под собственными лыжами. Белое. Сплошное белое, и вой, и палку свою в вытянутой руке не разглядеть.

Цепочка смешалась. Кто-то крикнул. Инструктор заметался — он вел группу по приметам, по знакомым камням, а приметы исчезли, растворились в молоке.

— Все ко мне! Считаемся! — орал он сквозь ветер.

Считаемся. Семь. Коли, замыкающего, нет.

Вот оно. Тот самый парень с фотографии, который смотрел вбок.

Инструктор рванулся было назад по лыжне — но лыжни уже не было, замело. Я поймал его за рукав.

— Стой! Сам потеряешься — потеряем двоих. Думай. Он отстал на спуске, значит, он позади и ниже. Ветер нам сейчас в левую щеку был — на обратном пути он в правую. Держим ветер в правую щеку и забираем вниз по склону. Склон сам нас к нему выведет, человек на лыжах всегда скатывается в распадок, в низину.

Я не был уверен. Но я ходил в метель и знал одно: в белой мгле нельзя стоять, и нельзя метаться, надо двигаться по одному надежному признаку. Ветер — надежный. Уклон — надежный.

Инструктор посмотрел на меня — так же, как утром, когда пересчитывал. И вдруг кивнул:

— Делаем, как он говорит. Цепью, за руки, не разрывать!

Мы пошли вниз, держа ветер справа. Я шел вторым, щупал склон лыжей. И через десять минут, которые тянулись как час, мы на него наткнулись — буквально налетели. Коля сидел в снегу, под кустом кедрового стланика, подтянув колени. Лыжа сломана пополам — на спуске зацепил камень. Он не кричал, не махал — сидел тихо и уже начинал засыпать, а это хуже всего.

— Не растирайте снегом! — рявкнул я, когда кто-то схватил горсть снега к его белой щеке. — Снегом нельзя, кожу сдерете, хуже будет. Своим теплом. Руки ему за пазуху, щеки ладонью, теплым дыханием. И горячего в него, срочно.

Откуда они в семьдесят восьмом знали, что снегом растирать нельзя? Они не знали — тогда все растирали. А я знал. И это знание сейчас стоило больше любой лыжни.

Мы отпоили Колю чаем из последнего термоса, затерли ему щеки и нос ладонями, посадили на связанные лыжи и поволокли. Буран стал слабеть так же вдруг, как начался. Проступили сопки. И внизу, в распадке, — дым столбом над знакомым бараком. Турбаза.

Нас вышли встречать. Кто-то щелкнул фотоаппаратом — «Сменой», я расслышал знакомый сухой щелчок затвора. Нас построили на фоне сопок, велели улыбаться. Все смеялись от облегчения, что живые. Все, кроме Коли с краю, — он смотрел вбок, на меня, и во взгляде была не улыбка, а что-то больше.

И я понял, какую фотографию я держал в руках месяц спустя после бабушкиных похорон.

— А ты оставайся до конца заезда, — сказал инструктор, когда мы отогревались у печки, и от валенок шел пар. — Инструктором пойдешь. Таких, как ты, читающих погоду, у нас раз-два. Останешься?

Печка гудела. За окном синел короткий магаданский день. Чай обжигал губы. И я подумал: а дома у меня навигатор, термобелье, прогноз на телефоне на десять дней вперед — и ни одного человека, который смотрел бы на меня так, как смотрел сейчас Коля.

— Подумаю, — сказал я.

А снимок уже выцветал по краям, уголок отламывался. Снег дунул в обратную сторону. И я снова сидел на полу у открытого бабушкиного шкафа, с маленькой карточкой в руках. Парень с краю смотрел вбок. Теперь я знал — на кого.

Фиалки — это, если хотите знать, не цветы, а характер. Тридцать два горшка у меня на подоконниках, и каждый со своим норовом, как соседи по лестничной клетке. Один цветет назло, другой дуется месяцами, третий роняет листья, стоит на него косо взглянуть.

Зовут меня Антонина Марковна. Сорок лет просидела в бухгалтерии нашего хлебозавода, свела дебет с кредитом до последней копейки и вышла на пенсию с грамотой и привычкой во всем искать несходимость. Привычка, скажу я вам, прилипчивая.

В городке нашем, Кленовке, развлечений немного. Зато есть клуб цветоводов «Сенполия» при Доме природы — бывшая станция юннатов, где теперь вместо пионеров мы, дамы определенного возраста, и Валерий Степаныч, который разводит кактусы и всех нас за это тихо презирает.

И вот — «Фиалковый вернисаж». Раз в год. Событие.

Главным гвоздем программы в этот раз была чемпионка. «Зимняя вишня» — сорт редкий, капризный, с темно-вишневыми махровыми цветками. Но главное даже не цветки. Главное — лист. Пестрый, с белой каймой по краю, будто кто-то прошелся кисточкой с молоком. Такой пестролистности ни у кого в Кленовке больше не было. Выставила ее Галина Тарасовна — наша примадонна, женщина с осанкой министра и голосом, которым хорошо распугивать голубей.

За день до открытия я зашла в зимний сад — полить своих. Галина Тарасовна как раз колдовала над чемпионкой: протирала листья кисточкой, что-то ей нашептывала. Я подошла, залюбовалась. Погладила глазами эту белую кайму. «Красавица», — сказала я искренне. Галина Тарасовна кивнула так, будто комплимент предназначался лично ей.

А наутро — крик.

Визжала вахтерша Зоя. Потом подключилась Галина Тарасовна, и вдвоем они выдали такой дуэт, что с ближайшей липы снялись все вороны разом.

«Украли! Чемпионку украли!»

Народу набежало. Я протолкалась к стенду — и остановилась.

Фиалка стояла на месте.

Тот же горшок, та же подставка, та же табличка «Зимняя вишня. Г.Т. Воробьева». Цветет, вишневая, махровая. Все как было.

— Галина Тарасовна, — говорю осторожно, — так вот же она.

— Это не она! — Галина Тарасовна аж задохнулась. — Вы что, слепая? Это самозванка!

Я пригляделась. И тут меня, что называется, дернуло под ребрами — холодком. Потому что я вспомнила.

Лист.

У вчерашней чемпионки лист был пестрый, с белой каймой. А у этой — зеленый. Обыкновенный, ровный, скучный, как табель за третий квартал. Цветки те же. Горшок тот же. А лист — чужой.

Кто-то подменил растение. Унес пестролистную красавицу, а на ее место поставил двойника — тот же сорт, те же цветки, но без пестролистности. На беглый взгляд — не отличишь. А цветки-то у фиалок у всех примерно одинаковые, вот и расчет был: пока разберутся, пока сличат — вор уже далеко.

Полиция приехала в лице участкового Гены — мальчика лет двадцати пяти, который фиалку от герани не отличал и честно в этом сознался. Он походил, поскрипел ботинками, записал в блокнот «пропажа цветка (?)» и пообещал «разобраться». В переводе с казенного это значит «забыть к обеду».

А я осталась. Потому что несходимость — она покоя не дает.

Давайте по порядку. Зимний сад на ночь запирают. Ключей три: у вахтерши Зои, у заведующей Домом природы Риммы Павловны и запасной — в клубе «Сенполия», в ящике стола. Окна — глухие, старые, на зиму заклеенные бумагой; их не открывали с октября.

Значит, свой. Кто-то из наших.

Первой под подозрение попала, конечно, Зоя-вахтерша. Женщина нервная, ключ при себе, и вообще — кто первый кричит, тот часто и виноват, так в детективах пишут. Но я на детективы не очень полагаюсь. Я на бухгалтерию полагаюсь.

Стала я, значит, свой учет вести.

Кактусист Валерий Степаныч. Фиалки презирает, называет их «мещанским веником». Мотива — ноль. Да и руки у него вечно в земле от своих колючек, тут не разберешь. Вычеркиваю. Хотя неприятный, конечно.

Заведующая Римма Павловна. Ключ есть. Но ей бы свои отчеты сдать да дотянуть до отпуска — не до фиалок. Вычеркиваю.

А вот дальше интереснее.

Людочка. Новенькая, пришла в клуб прошлой весной, тихая, в очках, все записывает в тетрадочку. И как-то раз обмолвилась — мол, завела страничку в интернете, «фиалочками приторговываю, листиками». Листиками! У фиалки, видите ли, размножают сортовые экземпляры листовым черенком: отломил лист, укоренил — и вот тебе детка того же сорта. А редкая пестролистная «Зимняя вишня» среди коллекционеров — валюта. За один укорененный лист такой красавицы в интернете просят столько, что я сначала не поверила и переспросила. Людочка тогда смутилась и тему свернула.

Вот вам и мотив. Украсть чемпионку, тихонько нарезать с нее два десятка листьев, пустить на продажу, а саму фиалку через недельку «найти» где-нибудь в кустах — дескать, вернули, покаялись. А подменыша поставила, чтобы пропажу заметили не сразу.

Я уж было совсем нацелилась на Людочку. Даже сходила к ней якобы за рассадой, оглядела подоконники — остреньким бухгалтерским глазом. Фиалок полно. Пестролистной — ни одной. И земля вокруг горшков сухая, аккуратная.

Ложный след. Хлоп — и в молоко.

А настоящее споткнулось меня о чепуху. О лужу.

Вернулась я в зимний сад — еще раз на самозванку посмотреть. И заметила: земля в горшке у подменной фиалки мокрая. Прямо хлюпает. Переувлажненная, аж лужица на поддоне. А ведь всякий фиалочник знает: сенполию заливать — смерть, у нее корни гниют от лишней воды. Кто ж так поливает? Только тот, кто фиалок толком не держит. Торопился человек, ткнул горшок на место, по привычке плеснул от души — как герань поливают, как помидоры.

Значит, вор — не фиалочник. Людочка отпадает начисто: та бы над сенполией дышать боялась, не то что заливать.

И еще. На поддоне — не просто вода. На ней плавали блестки. Мелкие, золотистые. Я такие видела — только вчера. На ногтях.

У Зои-вахтерши.

Но Зоя кричала первой, и мне казалось — слишком уж искренне. А вот рядом с Зоей вечно отиралась ее сестра, Тамара. Приходила «посидеть на вахте за компанию», вязала, пила чай литрами и слушала, как Галина Тарасовна хвастается, за сколько ушла бы ее чемпионка, «если б такую, не приведи господь, продавать». Тамара и ногти Зое красила — тем самым лаком с блестками, я своими глазами на той неделе видела этот флакончик у них на вахте.

Тамара. Не фиалочница. Зато с легким доступом к сестриному ключу и с острым таким, завидущим ухом. Про цену она все слышала. А фиалку взяла — да полила по-огородному, с запасом, и блестку с ногтя в поддон обронила.

Дальше было уже дело техники. Я напросилась к Зое на чай — и аккурат на кухне, на холодильнике, в майонезном ведерке, обернутом газеткой, стояла она. Чемпионка. Пестрый лист с белой каймой ни с чем не спутаешь. Залитая до полусмерти, но живая.

Тамара и не запиралась особо. Разревелась, запричитала: хотела, мол, листочков нарезать, продать парочку, долг за газ закрыть, а потом вернуть — никто б и не узнал. «Заменила на точно такую же! Цветки один в один!»

— Цветки-то один в один, — вздохнула я. — А лист ты, Тамара, проглядела. Пестрый лист подделать нельзя.

Фиалку вернули Галине Тарасовне. Та устроила спектакль со слезами и обмороком в кресло (мягко, заранее примерившись). Пестролистную красоту отпоили, обсушили, выходили. На «Фиалковом вернисаже» она взяла первое место — а я свою скромную «Голубую лагуну» выставила вне конкурса и была совершенно счастлива.

Тамаре газ, кстати, оплатили всем клубом. По-соседски. Потому что долг за газ — это беда, а вот за чужой пестрый лист ты, голубушка, расплатись совестью.

Участковый Гена записал в блокнот: «цветок найден». И, по-моему, искренне не понял, из-за чего был весь сыр-бор.

А я понимаю. Из-за одного-единственного листа. Белая кайма по зеленому — будто молоком. Такое не подделаешь. Как и несходимость в честном отчете.

Везло ему всегда понемногу. Как сдача.

Руслан крутил гайки в шиномонтаже на выезде из Рязани — том, что у заправки, рядом с палаткой, где вечно пахло горелым маслом и мокрым асфальтом. Днем колеса. Три ночи в неделю — такси. Между сменами — четыре часа сна и дочка Аленка, которой он успевал заплести одну косичку, пока она доедала бутерброд. Жена, Оксана, стояла за кассой в аптеке. Кот Боцман работал котом: спал на батарее и презирал всех без разбора.

Про «Фарт» рассказал клиент.

Мужик на черном «Тигуане», пока Руслан балансировал ему переднее левое, трепался без остановки — про крипту, про тещу, про то, как поднялся. «Это, брат, как микрозайм. Только не деньгами. Удачу берешь вперед. Понимаешь? Месяц фартит, потом отдаешь по чуть-чуть». Руслан хмыкнул, вытер руки о штаны. Сказки. У него от таких сказок уже мозоль на ушах.

А вечером скачал.

Тихо, в темноте кухни, не разбудив никого. Регистрация заняла минуты три. Паспорт сфотографировать, селфи, галочки. Одна галочка — «Семейный тариф. Выгоднее на 40%. Рекомендуем». Он поставил. Конечно поставил. Кто ж в здравом уме откажется от сорока процентов, когда у тебя за душой две работы и кредит за зубы жены.

Ввел семью. Оксана. Аленка. Даже Боцмана зачем-то вписал — там была графа «иждивенцы», а кот иждивенец еще тот.

Нажал: «Активировать месяц везения».

И понеслось.

Утром он нашел на тротуаре пятитысячную — сложенную вчетверо, чистую, будто ее туда положили специально. В обед заехал постоянник, сунул на чай две тысячи просто так, «за хорошую работу, Русланчик». Светофоры по дороге домой расступались, как Чермное море. Ночью в такси один за другим шли дальняки, аэропорт, вокзал, щедрые, трезвые, с чаевыми.

К пятнице он заработал за неделю как за месяц.

Это пьянит. Врать не буду — пьянит сильнее водки. Руслан ходил и чувствовал себя так, будто жизнь наконец-то повернулась к нему не тем местом, которым поворачивалась обычно. Он даже купил Аленке набор фломастеров, тот самый, на сто двадцать цветов, за которым она вздыхала у витрины.

А потом начало отдавать.

Не ему. В том и фокус.

В субботу Аленка упала с качелей во дворе — на ровном месте, как будто кто-то выдернул из-под нее землю. Перелом. Гипс от кисти до локтя, ее мультяшный визг на всю травму, слезы, его трясущиеся руки. Доктор пожал плечами: бывает, дети падают. Бывает.

В понедельник Оксану сократили. Без причины, «оптимизация», хотя она в той аптеке была как мебель — всегда на месте, всегда до последнего клиента.

В среду Боцман отказался от еды и начал орать в туалет кровью. Ветеринар. Пять тысяч за капельницы. Те самые пять, что Руслан нашел на тротуаре.

Он сидел ночью на кухне и смотрел в приложение, как в прорубь.

Баланс. График. Зеленая линия — его везение — лезла вверх, бодро, красиво. А под ней три красных. «Оксана». «Алена». «Боцман». Три красных линии, которые падали ровно настолько, насколько поднималась зеленая. Один в один. Зеркально.

Он пролистал вниз. Туда, куда никто никогда не листает. В мелкий серый текст под кнопкой.

«Фарт является сохраняемой величиной в пределах домохозяйства. Удача, предоставленная держателю по Семейному тарифу, компенсируется из совокупного баланса зарегистрированных членов круга. Оператор не несет ответственности за форму реализации компенсации».

Сохраняемая величина. В пределах домохозяйства.

То есть он не брал в долг. Он тащил. Из жены. Из дочки. Из кота, черт бы его побрал. Каждая его зеленая удача была чьей-то красной бедой — тех, кого он сам, своими пальцами, вписал в этот круг, польстившись на сорок процентов.

Руслан позвонил в поддержку. Робот. Потом живой оператор, девочка с усталым голосом. «Вернуть деньгами? Нет, фарт деньгами не возвращается, это же не деньги. Вы можете досрочно закрыть период, но компенсация уже начисляется, ее не отменить. Единственное — вы можете изменить состав круга».

— Это как?

— Убрать членов семьи из тарифа. Тогда компенсация пойдет только с держателя. Но учтите, вы потеряете семейную скидку, и остаток долга пересчитается по базовой ставке. С повышающим коэффициентом за досрочный выход.

На каком-то коэффициенте он уже не слушал.

Убрать. Убрать всех. Пусть идет с него.

Он ткнул «Оксана» — удалить. «Алена» — удалить. Боцмана, который как раз приковылял и лег ему на ногу теплым больным комком, — удалить.

Экран подумал. Потом выдал новую цифру долга — длинную, с коэффициентом, которого он не понял и понимать не хотел. И подпись: «Компенсация будет реализована в отношении держателя в течение 30 дней».

В отношении держателя. В течение тридцати дней.

То есть теперь ему. Все. Целиком. За весь этот подаренный, украденный у своих фарт.

Руслан выдохнул так, будто с груди сняли колесо от «КамАЗа».

Он вышел на балкон. Девять этажей вниз — двор, качели, с которых упала Аленка, одинокий фонарь, косой рязанский дождь. Телефон тренькнул: первый платеж по долгу. Внизу, у подъезда, разом погасли все окна в соседнем доме — авария, подстанция. Где-то завыла сигналка. Его сигналка. Его машина, на которой он таксовал, стояла под окном с разбитым стеклом.

Началось.

Он смотрел на это и — странное дело — улыбался. По-дурацки, мокрыми от дождя губами.

Потому что завтра у Аленки срастется рука. Потому что Оксана найдет работу получше, она умница, ее с руками оторвут. Потому что Боцман, зараза драная, доживет до своих кошачьих ста лет на батарее.

А все красное теперь — его. Только его.

И знаете что? Впервые за год Руслан чувствовал себя богатым человеком.

Фура не прощает суеты.

Серега Долматов вбил это себе в голову за двенадцать лет на трассе крепче, чем таблицу умножения. Торопишься — ошибаешься. Ошибся — лег в кювет вместе с двадцатью тоннами запчастей, и хорошо, если один.

Ночную М5 он шел спокойно. Круиз, остывший кофе в термокружке, радио бубнит про пробки, которых в три часа ночи нет и быть не может.

Туман наполз за Жигулевском.

Дело привычное — с реки всегда тянет. А вот поворота направо, с желтым ромбом и стрелкой «главная дорога», на этом участке быть не могло. Серега ездил здесь раз сто. Не было тут поворота. А теперь — был, и фары уткнулись в него так буднично, будто он тут от сотворения мира.

Он даже руль не тронул. Честно. Дорога повернула сама.

Мотор чихнул. Приборка моргнула и погасла — вся, разом, как вырубали свет в общаге на Автозаводской. А потом — тишина. Та самая, гулкая, от которой в ушах звенит; Серега такую слышал раз в жизни, когда заглушил двигатель посреди степи под Элистой и вышел поссать под звезды.

Фуры не было.

Вот только что была — баранка в руках, нагретое сиденье под пятой точкой, двадцать тонн чужого груза за спиной, — а теперь он стоял на мокрой грунтовке в берцах, джинсах и оранжевой сигналке. В руке термокружка. За плечом — ничего.

— Приехали, — сказал Серега вслух. Голос в тумане прозвучал по-дурацки.

И тогда перед глазами вспыхнуло. Не фары. Буквы. Прямо в воздухе, зеленовато, как циферблат старой «Электроники»:

[Путник, ты сошел с Тракта. Окоем приветствует тебя.]
[Присвоен класс: Возчик. Уровень 1.]
[Сила: 4. Сметка: 6. Глаз: 7.]

— Ну охренеть теперь, — сказал Возчик первого уровня и для верности потрогал буквы пальцем. Палец прошел насквозь.

Туман расступился — и выяснилось, что он не один.

Повозки. Штук восемь, крытые драным холстом, запряженные чем-то рогатым и флегматичным, вроде быков, только шерсть сизая и глаза умнее, чем надо. Люди у костра в суконных накидках — с лицами тех, кто ждет плохого и, в общем, дождался. А впереди, куда уходила дорога, горбом вставал перевал: черные скалы, между ними — ворота из бревен и цепь поперек тракта.

К нему подошел мужик. Борода лопатой, глаза усталые.

— Ты откуда взялся, мил человек? — Без испуга. Будто тут из тумана люди через одного выходят.

— Из Тольятти, — честно сказал Серега. — С грузом шел. Груз... потерялся.

Мужик покивал, словно понял, и назвался Хотьшей, старшиной обоза. За кружкой кипятка — чай тут заваривали из коры, горький, но Серега и дрянь с заправок пивал — он выложил расклад.

Расклад был стандартный, как авария на встречке.

Обоз вез соль. Восемь телег каменной соли в город Вышень, где мор, где соль разом и деньги, и лекарство, и жизнь. Довезти надо до третьих петухов послезавтра — иначе цену собьют, и везли зря. А на перевале, в единственном проходе, сидел некто Култай со своей ватагой. Брал мыто. Не по совести — сколько влезет. Иногда пропускал голыми. Иногда не пропускал вовсе.

— Торговаться с ним бессмысленно, — Хотьша сплюнул в костер. — Он цифры слушать не станет. Он глянет тебе в глаза — и видит, у кого сколько припрятано.

Серега хмыкнул.

В глаза смотрит. Видит, у кого сколько. Знакомо до слез. На трассе такие на каждом втором посту стоят, только там они не Култаи, и мыто называется культурнее, и видят они все то же самое — у кого сколько.

[Доступно умение: Торг. Изучить? Да/Нет.]

— Да, — сказал Серега. И в голове щелкнуло, тихо, как пломба счетчика становится на место.

Утром он полез смотреть телеги. Не из любопытства — по привычке. Двенадцать лет приучили: прежде чем куда-то ехать, узнай, что везешь и как оно лежит.

Лежало плохо.

Соль свалили горой на каждую телегу, укрыли холстом — и все. Богато, тяжело, видно за версту. Любой дурак с перевала поймет: обоз груженый под завязку, бери — не хочу. А рядом три телеги шли почти пустыми: инструмент, бочки, корма.

Глаз семерки работал как надо. Серега видел развеску, как на весовой под Сызранью: вот тут перегруз на заднюю ось, тут телега пойдет юзом на спуске, тут хомут вот-вот лопнет.

И план сложился сам. Из той же логики, по которой инспектору на посту показывают одну накладную, а везут немножко другое.

— Хотьша. Твой Култай берет по тому, что видит?

— По тому.

— Значит, покажем ему, что ему понравится.

Два дня они не ехали — они готовились. Соль Серега велел раскидать тонким слоем по всем восьми телегам и сверху завалить сеном, рваньем, пустыми бочками. Чтоб ни одна не глядела богатой. А одну, самую крепкую, наоборот — обрядили купчихой: медный лом до блеска, на видном месте окованный сундук с висячим замком. В сундуке — камни с перевала. Приманка. Жирная, глупая, такая, мимо которой ни один мытарь не пройдет.

— Он решит, что все ценное — там, — объяснял Серега, затягивая узлы. — Выжмет из нас этот сундук, сам себя похвалит, что обобрал до нитки, — и пропустит остальное. Человек, который думает, что победил, перестает смотреть по сторонам.

Хотьша чесал бороду и помалкивал. Но делал, как велено.

К перевалу подошли в предрассветную смену караула — Серега вычислил ее по кострам: когда одни сторожа клюют носом, а другие еще не продрали глаза. Лучшее время тронуться в дорогу. На любой планете.

Култай оказался жилистым, с глазами как две гайки. Глянул на обоз. Глянул на Серегу. И — Серега прямо почувствовал — глаза эти заскользили по телегам, прицениваясь, пока не уперлись в блестящий сундук.

[Умение «Торг» активно. Противник: Култай. Его цель: оценить твой страх.]

Дальше Серега работал. Торговался отчаянно за сундук. Юлил, божился, что это все, что везут, что семью по миру пустят. Делал ровно то, что делает мужик, которому есть что терять. Култай пер, упивался, давил — и дожал. Забрал сундук с камнями, довольный собой до икоты.

Цепь поползла вниз.

Обоз пошел. Тихо, в колонну, дистанция в телегу — Серега гонял их по этой дистанции два дня, пока сизые быки не выучили держать строй не хуже фур на трассе.

Проскочили бы.

Но на последней телеге лопнул тот самый хомут — Серега ведь видел, зараза, видел его еще вчера, да рук не хватило. Бочка кувыркнулась, холст сполз. И на дорогу, белым языком, высыпалась соль. Много. Слишком.

Култай обернулся.

И все понял.

Дальше было некрасиво и быстро. Крик, свист, ватага кинулась наперерез. Серега не раздумывал — развернул ту самую «купеческую» телегу поперек узкого места и вышиб чеку. Телега села на ось намертво, перегородив тракт, как МАЗ, брошенный поперек полосы. Пока разбойники ее растаскивали, обоз рванул на спуск.

На спуске одна телега пошла юзом — та, с перегрузом на заднюю. Серега успел. Подсунул жердь, навалился всем весом, сместил груз — тому, кто сто раз перекидывал поддоны в одиночку на темной стоянке, рычаг объяснять не надо. Телега выровнялась.

Стрела догнала его уже внизу. В плечо, навылет. Горячо, глупо, обидно.

Но они съехали.

Одного быка загнали насмерть, возчик Третьяк остался с рассеченной головой, а Серега ехал в телеге на мешках и материл сквозь зубы собственный глазомер, который хомут-то углядел, а помочь не успел.

[Задание выполнено: «Соль до Вышня».]
[Уровень 3. Сила: 6. Сметка: 8. Глаз: 9. Новый навык: Обозное дело.]
[Култай запомнил твое лицо. Враждебность: высокая.]

— Победа, — сказал Серега потолку из холста. — С доставкой.

Соль довезли до третьих петухов. В Вышне их встречали, как с того света, — впрочем, Серега примерно оттуда и прибыл, так что не удивлялся.

А вечером Хотьша присел рядом, повертел в руках Серегину термокружку — ту самую, с полустертым логотипом тольяттинской заправки.

— Такую штуку, — сказал он медленно, — я видал. В прошлом годе. Один человек в Вышне скупает вещи сошедших с Тракта. И у него на полке — такая же. Один в один. Говорил, хозяин был из какого-то... Тольятя.

Серега замер.

Значит, не он первый. Значит, кто-то еще съехал с М5 в туман. И, может — только может, — знает, где тут обратный поворот.

Плечо дергало. Снаружи на две луны лаяли собаки. А в воздухе, тихонько, снова налилось зеленым:

[Открыт Великий Тракт. Пункт назначения не задан.]

— Задан, — буркнул Серега. — Домой. Крайний рейс, как положено.

И пошел искать того скупщика.

Пчелы не врут.

Человек соврет, погода соврет — синоптики вчера обещали грозу, а небо с утра чистое, как совесть младенца, — а пчела нет. Загудела семья злее обычного перед обедом, значит, жди перемены. Так дед учил. Так всегда и выходило.

Марат Галиуллин двадцать лет варил металл на заводе в Уфе. Хороший был сварщик, разрядный; шов клал ровный, как по линейке. А потом завод как-то очень буднично, без драмы, перестал существовать — цеха порезали на лом, людей на улицу, — и Марат в пятьдесят два вернулся туда, откуда уехал в восемнадцать. В деревню. К дедовым ульям за баней.

Тридцать семей. Тридцать деревянных домиков, в каждом — город на сорок тысяч жителей, который он, Марат, обязан дотянуть до весны живым. Кредит на новые корпуса висел на шее как мельничный жернов. Мед — вот все, что отделяло его от того, чтобы снова ехать куда-то наниматься вахтой. Качать, сдавать, гасить долг. План простой, как гвоздь.

И в это утро над центральным ульем развернулось окно.

Не физическое. Висело в воздухе бледной рамкой, будто кто-то надышал на стекло, а на стекле проступили буквы.

[Система «Улей» синхронизирована. Оператор: Галиуллин М. Р.]
[Уровень 1. Опыт: 0. Доступно семей: 30]
[Внимание: в радиусе 400 м обнаружена угроза высшего приоритета.]

Марат постоял. Поморгал. Снял и протер очки — старый рефлекс, хотя очки тут были ни при чем. Окно не исчезло. Пахло, как всегда пахнет на пасеке в июле: нагретым воском, травой, чуть-чуть дымарем. И вот эта обыденность запаха почему-то убедила его сильнее всего. Галлюцинации не пахнут медом.

— Ну допустим, — сказал он вслух. Голос вышел хриплый. — И какая угроза.

Окно услужливо повернулось.

[Объект: Шершень-разведчик. Vespa. Уровень: 6.]
[Задача разведчика: пометить пасеку феромоном. При возвращении в гнездо — наведет рой. Время до подхода роя после метки: ~50 мин.]
[Прогноз при успехе разведчика: потеря 28–30 семей за один час.]

Вот теперь в груди у Марата что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он знал про шершней. Дед рассказывал, да и сам видел в прошлом сезоне, что эти твари делают: один налетает, рубит пчел челюстями пополам, прямо в воздухе, десятками, и тащит фарш своим личинкам. А если разведчик позовет стаю — все. Пасеку выносят подчистую за вечер. Остаются пустые корпуса и ковер из крыльев под летками.

Тридцать семей. Кредит. Зима.

— Где он, — сказал Марат уже не окну, а себе.

И увидел.

Шершень сидел на прилетной доске седьмого улья. Здоровенный, с мизинец, в черно-желтой броне, и голова у него поворачивалась как у маленького экскаватора. Пчелы жались вглубь, не лезли. Умные. Знают, что лоб в лоб его не возьмешь.

Первым движением Марат схватил с верстака плоскую рейку. Замахнулся. Прихлопнуть гадину — и дело с концом, чего тут думать.

[Предупреждение. Промах разведчика по вашей вине = тревожный феромон. Шершень успеет позвать рой с земли. Рекомендация: не бить.]

Рука сама опустилась.

Он стоял с рейкой, как дурак на свадьбе, и медленно до него доходило: махать — это по-заводскому, в лоб, кувалдой по проблеме. А тут кувалда не работает. Промажешь — он взбесится и свистнет своим. Попадешь не насмерть — то же самое.

Думай, Галиуллин. Ты двадцать лет думал, как положить шов там, где не подлезть. Подумай и сейчас.

[Решение принято: отказ от прямой атаки.]
[Интеллект +1. Уровень 2. Открыто: осмотр семей как ресурса.]

Окно вдруг раскрасило ульи цветом. Над каждым — короткая строка. Сильные семьи горели ровным золотом: «42 000, боевой дух высокий». А вот над девятым — тускло-оранжевым:

[Семья №9. Особей: 11 000. Матка старая, осенью под замену. Боевой дух: средний. Статус: слабая.]

И тут Марат все понял. Как замкнуло.

Есть у пчел одна штука, про которую ему еще дед говорил, а он тогда не поверил, пока сам не увидел. Пчела шершня в одиночку не осилит — жало его броню не берет. Но если облепить его кучей, сотнями, со всех сторон, сжать в живой шар и начать трястись — внутри шара поднимается жар. Градусов до сорока шести. Шершень при сорока пяти варится насмерть. А пчела держит сорок восемь, пятьдесят. Полградуса разницы между «мы его» и «он нас». Полградуса — вся разница в этом мире.

Тепловой удар. Пчелы его просто-напросто запекают.

Только сам по себе, на открытой доске, разведчик такого не допустит — увернется, взлетит. Его надо заманить. Внутрь. Туда, где тесно и где пчел много, а бежать некуда.

— Девятая, — сказал Марат. — Прости, родная.

Он подошел к девятому улью — тому, слабому, с доживающей маткой. Откинул крышку. Снял холстик. Оттуда пахнуло теплым, гудящим, живым. Одиннадцать тысяч, которых он, если все пойдет не так, скормит шершню добровольно. Бейт. Приманка. По-заводски — пробная деталь, которую не жалко угробить на настройку.

Дымарем он пустил пару клубов — не глуша пчел, а наоборот, растревожив семью до злого, кусачего состояния. Потом взял рейку (ту самую, несостоявшееся орудие убийства) и аккуратно, бочком, согнал шершня с седьмого улья — не бить, а подтолкнуть воздухом, страхом, — к открытому девятому.

Разведчик, жадная тварь, повелся. Увидел открытое гнездо без защиты. Решил, видно, что повезло. И нырнул внутрь.

Марат накрыл улей холстиком и прижал крышкой. Оставил только леток. Сел сверху, навалился всем своим немаленьким весом и стал ждать.

[Квест «Разведчик» — финальная фаза. Цена провала подтверждена: 28–30 семей, кредит, зима. Удачи, оператор.]

Внутри, под его задом, в деревянном ящике, шла война.

Гул сменился. Стал ниже, гуще, страшнее — тысячи крыльев забили в одном ритме, и Марат спиной, через доски, почувствовал, как улей теплеет. Реально теплеет. Как мотор под нагрузкой. Пчелы облепили чужака живым комом и жгли его собой, сжигая заодно и часть себя — он знал, что в этом шаре половина из них тоже не выживет.

Пара пчел все же вылезла из летка и вкатила ему два жала — в шею и в запястье. Горячо, точно окурком ткнули. Марат не дернулся. Заслужил. Он их семью сейчас сунул под нож ради остальных двадцати девяти — пусть кусают, имеют право.

Минут десять прошло. Или пять. Или пятнадцать — кто там считал, когда у тебя под задом решается зима.

Гул опал. Выровнялся. Стал обычным, домашним, рабочим.

[Объект «Шершень-разведчик» нейтрализован. Метка не передана. Рой не вызван.]
[Квест «Разведчик» закрыт. Опыт +300.]
[Уровень 4. Хитрость +1. Выдержка +1.]
[Семья №9: потери — 4 000 особей. Статус: выжила. Матка под замену, как и планировалось.]

Марат слез с крышки. Ноги затекли. Шея горела, запястье раздувалось — надо содой. Он откинул холстик и заглянул.

На дне, среди усталых, медленно ползающих пчел, лежал черно-желтый комок. Мертвый. Запеченный насмерть собственной жадностью и чужим теплом.

— Вот так у нас, — сказал Марат. Непонятно кому. Пчелам, наверное. — В лоб не всех берут.

Он закрыл улей. Сел на перевернутое ведро, вытер лицо. Руки чуть тряслись — отходняк. И впервые за долгое время — с тех самых пор, как порезали его цеха, — внутри было не пусто, а как-то... по делу. Будто снова нашелся шов, который кроме тебя никто не положит.

Окно все висело. И, пока он сидел, оно моргнуло и подтянуло новую строку.

[Обнаружено: источник разведчика. Гнездо шершней. Расстояние: 2,3 км, направление — старая вырубка за ручьем.]
[Объект: Матка-основательница. Уровень: 18. Рой в стадии роста.]
[Если гнездо не уничтожить до конца августа — следующий разведчик придет не один.]
[Доступен квест «Вырубка». Принять?]

Марат посмотрел на окно. Потом на тридцать своих ульев, гудящих ровно и мирно в июльском мареве. Потом — в сторону ручья, за которым начиналась старая вырубка. Два с лишним километра. Матка восемнадцатого уровня. Он — четвертого.

Посолил языком распухшую губу. Усмехнулся.

— Ну допустим, — сказал он. И потянулся к дымарю.

Рельсы ночью разговаривают. Днем — ни в жизнь не услышишь. А вот после часу, когда последняя электричка уползет в депо и перегон опустеет, стылый металл начинает потрескивать: тик... тик-тик... Будто идет кто-то сзади и через шаг наступает на стык.

Привыкаешь. За тридцать лет ко всему привыкаешь.

Я путевой обходчик. Шестьсот первый — шестьсот третий километр, ногинский ход, глухое подмосковное захолустье, где лес подступает к насыпи вплотную, а между полотном и дачными участками тянется лесополоса — старые сосны вперемешку с бузиной и всяким бурьяном в человеческий рост. Днем там грибники шастают. Ночью — никого. По уму — никого.

Моя работа простая и честная. Иду с молотком на длинной ручке, простукиваю накладки, слушаю, нет ли где трещины, смотрю костыли, подбивку. Рельс, он как человек: пока целый — молчит, а треснет — зазвенит фальшиво, с надрывом. Я эту фальшь за версту ловлю, хоть разбуди.

Беру с собой термос. Чай грузинский, тридцать шестой, завариваю такой, что аж десны вяжет. Карамельку «Дюшес» за щеку — и пошел. «Беломорину» прячу в кулак, чтоб искру ветром не сдуло. Фонарь на груди, в сумке — сигнальные петарды да свернутый красный флажок, хотя кого им ночью пугать, одному богу известно.

Внук прошлым летом оставил мне магнитофон — «Электронику», с кассетой. Я в той музыке не смыслю ни уха ни рыла, а вот одну сторону заслушал до хрипоты. Парень поет — молодой совсем, а голос будто наперед все про себя знающий. Таскаю с собой, для компании. Живого-то рядом — никого.

А летом началось.

Сперва с платформы бабка пропала — пошла по грибы в посадку и не вернулась. Думали, заблудилась, старая, бывает. Потом дачник, тихий такой мужичок с шестого участка, ушел за водой к колонке — и с концами. Потом девчонка с бидоном, за молоком через переезд бегала. Милиция приехала, походила, покурила на насыпи, уехала. «Разберемся, отец. Ходи как ходил».

Я и ходил.

Только посадка перестала быть пустой. Понимаете, о чем я? Я нутром чую пустое место, за тридцать-то лет научился. А тут — вроде пусто, а будто дышит кто в затылок. Нашел раз туфлю женскую, одну, посреди шпал. Аккуратно стояла, носком к лесу. В другой раз — авоську, рассыпанную, картошка раскатилась меж рельсов, и картофелины еще теплые, что ли. Будто минуту назад выронили. Я тогда «Дюшес» проглотил не жуя.

И стал я его замечать. Большого.

Шел он всегда вдоль насыпи, по самой кромке лесополосы, не торопясь, в длинном брезентовом плаще до пят — такие у путейцев раньше были, да повывелись давно. Высокий, грузный, плечи как у грузчика с товарной. Издали рукой махнешь — не ответит. Пойдешь навстречу — а его уже нет, только бузина качается да пахнет чем-то сырым.

Та ночь была в октябре. Сыро, туман с низин пополз на пути, фонарь в нем вяз, как ложка в киселе. Иду, простукиваю. Магнитофон на поясе шипит, потом сквозь шип проступает песня — та самая:

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках...»

И вот на этом слове — «на выселках» — я его и увидел.

Стоял он у шестьсот третьего, в посадке, спиной ко мне, наклонившись над чем-то длинным на земле. Плащ, плечи, туман до колен. Я встал. Молоток в руке вдруг сделался тяжелый, чужой.

Он выпрямился. Медленно. И повернулся на звук — на мою музыку, на этого мертвого уже парня, что пел про камень и про звезду.

Пошел ко мне. По насыпи, через шаг, в такт тем самым рельсовым «тик-тик». Не бежал. Ему и незачем было бежать — куда я денусь, на пустом перегоне, старый, с молотком. Я видел уже лицо — вернее, не видел: туман да темнота, а под капюшоном будто и нет ничего, провал один. Но руки видел хорошо. Большие, пустые, чуть разведенные. Терпеливые такие руки.

«Заблудился, отец?» — говорю. Голос сел на полуслове.

Он не ответил. Подошел еще. Пахнуло от него — не потом, не перегаром. Землей пахнуло. Погребом. Сырой ямой.

И тут я вспомнил про петарды. Рванул сумку, выхватил одну, прижал к рельсу — хлопок как выстрел, аж в ушах зазвенело, и красным полыхнуло в тумане. А следом — подарок небес: из-за поворота выполз прожектор. Товарняк, внеграфиковый, гудит, прет на меня стеной света и грохота.

Я отскочил в бузину. Обернулся.

А его нет. Только плащ мелькнул между сосен — и посадка проглотила, сомкнулась, будто и не было никого.

Утром в лесополосе, у шестьсот третьего, милиция ковырялась дотемна. Чего нашли — мне не сказали, только молодой сержант вышел к путям зеленый и долго сплевывал в бурьян, отвернувшись. Яму нашли. Глубокую. Обжитую.

Хожу я перегон и теперь. Куда мне деться. Только с того октября рельсы для меня по-другому потрескивают.

Тик... тик-тик...

Будто идет кто-то сзади.

И через шаг — наступает.

Куртка висела между выгоревшим макинтошем и кроличьей шапкой с оторванным ухом. Белая, грубая, парусиновая, с двумя желтыми пятнами у левого кармана — такие не отстирываются, я это и в своей пекарне знал. Взял просто так. Сунул руки в рукава, повел плечами.

И запахло мукой.

Не той мукой, что в комиссионке на Первомайской пахнуть не могла, а живой, теплой, с кислинкой — так пахнет цех за час до первой выемки. Под ногами уже был не крашеный пол магазина, а мокрый кафель, засыпанный мучной пылью. Гудели печи. Где-то капала вода, и капли падали в пустое ведро с таким звоном, что хотелось его переставить.

Надо мной стоял человек.

Лет пятидесяти, в такой же куртке, только застиранной до серости, с руками, у которых костяшки были больше, чем у меня запястья. Он смотрел на меня сверху вниз и молчал долго — так долго, что я успел понять: это не сон, и возвращаться некуда, и объяснять нечего.

— Новенький, что ли? — сказал он наконец. — Из седьмого ПТУ прислали? Хорошо прислали. Аккурат к авралу. Семеныч я, бригадир. А ты встань не столбом, а к деже.

Дежа — это такая чаша на колесах, здоровая, литров на триста. Я подошел. Заглянул. И сразу все понял, еще раньше, чем сунул руку: опара стояла холодная.

Пальцы ушли в тесто, как в остывший кисель. Пузырей нет. Запах есть, но вялый, без того спиртового, дрожжевого напора, который должен бить в нос. Кто-то поставил опару не на той воде — на холодной. Или цех выстыл за ночь. Весна во Фрунзе обманчивая: днем урюк цветет и рубаху хоть снимай, а к трем часам ночи с Ала-Тоо тянет таким холодком, что печи не справляются.

— Ну? — Семеныч стоял, сложив руки на груди. — Чего щупаешь? Хлеб руками щупать — это я и без ремесленника умею.

Я понял, что меня проверяют. Так проверяют всегда и везде, в любом веке: не словами, а работой. Дадут самое дохлое дело и смотрят, как ты с ним — руки опустишь или нет.

— Опара не подошла, — сказал я. — Холодная. Если так в печь, получим кирпичи. Мякиш будет сырой, корка отстанет.

Брови у Семеныча дрогнули. Самую малость.

— Это я и так знаю. Мастер уже матом изошел и спать ушел, сердечник у него. А смену сдавать мне. И первый фургон — в пять. В городе люди к завтраку хлеб ждать будут, им до наших бед дела нет. Ну, умный. Говори, что делать. Только не говори, что переставить да ждать. Ждать нам нечем.

В своем времени я бы завел новую опару на теплой воде, подкормил бы дрожжи щепоткой сахара, поднял температуру расстойки. Но тут не было ни термометра под рукой, ни моих привычных дрожжей в вакуумной пачке. Тут было то, что было.

Я оглянулся. Печи. Горячие бока жаровых печей, от которых несло жаром, как от августовского асфальта.

— Дежу — к печам, — сказал я. — Вплотную. Накрыть мешковиной, чтоб тепло держалось. Воды горячей ведро — я в нее дрожжей разведу и влью, подкормлю. У вас сахар есть? Хоть жженка, хоть патока?

— Патока есть, — медленно сказал Семеныч. — Для пряников берут.

— Ложку патоки на дежу. Дрожжам сладкое — как нам с вами стакан чаю в ночь. Проснутся. Через час будет пузырь, я ручаюсь.

Он смотрел на меня еще секунду. Потом, не оборачиваясь, крикнул в глубину цеха:

— Эркин! Иди сюда, толкач нужен. Дежу катим.

Из-за мучного ларя вынырнул парень, мой ровесник, чернобровый, с закатанными рукавами. Руки у него были в тесте по локоть. Мы навалились втроем, и дежа, скрипя колесами по мокрому кафелю, поехала к печам. Я подоткнул под нее мешковину, развел дрожжи в горячей воде с патокой, влил, перемешал длинной деревянной веслиной. От печей било теплом. Опара закряхтела — не сразу, но закряхтела.

Семеныч сел на перевернутый ящик, достал папиросы. Закурил в кулак, в сторону от муки — аккуратно, по-цеховому.

— Ты откуда такой грамотный? — спросил без насмешки. — В ПТУ так не учат. В ПТУ учат квашню месить да по весам раскладывать.

— Отец пекарь был, — соврал я. И не очень-то соврал: отец-то был инженер, а пекарь был дед, и руки мне ставил именно он, по субботам, на кухне, где мы валяли тесто на пироги и он говорил ровно то же самое — тесто не обманешь.

— Отец, значит. — Семеныч кивнул, будто это все объясняло. — Это хорошо, когда от отца. От отца — оно крепко сидит.

Час прошел быстро. Мы с Эркином раскатывали, формовали, он показывал мне здешние приемы, а я ему — свои, и он только цокал языком, когда я быстро, в одно движение, подворачивал край батона. Опара тем временем ожила. Я сунул руку — упруго, пузыристо, пахнет как надо, спиртовым напором бьет в нос. Подошла.

Мы замесили тесто. Разделали. Поставили на расстойку у самых печей. И когда небо за высокими окнами из черного стало серым, а потом сизым, Семеныч открыл заслонку, и первый под с румяными, пышущими жаром буханками выехал на лопате.

Хлеб был живой. Корка пела — есть такое, когда остывающий хлеб потрескивает, будто дышит. Семеныч взял буханку, постучал костяшкой по донцу. Звук был чистый, звонкий. Значит, пропекся.

— Годится, — сказал он. И протянул буханку мне. — На. Первый — твой. Заслужил.

Я отломил горбушку. Горячую, с паром. И такой это был хлеб, какого я в своей пекарне с ее точными весами и программируемыми печами ни разу не сделал.

Фургон ушел в пять, как положено. Город проснется и получит свой хлеб к завтраку и не узнает, что ночью чуть не остался без него. Так всегда: мы о чьих-то ночных авралах и не догадываемся, едим себе и едим.

Я стоял у распахнутых цеховых ворот. Светало. С Ала-Тоо тянуло холодком, цвел урюк в заводском палисаднике — розовым, нахально, не по погоде. Эркин рядом курил и щурился на горы.

— Останешься у нас? — спросил он. — Семеныч тебя теперь не отпустит, я его знаю. Понравился ты ему.

И я вдруг поймал себя на том, что не хочу назад. Там, в моем времени, была пекарня с кредитом и кофемашиной. Здесь был Семеныч, и Эркин, и живой хлеб, который постукивает донцем.

— Останусь, — сказал я. — Куда ж я теперь.

И только договорив, почувствовал, как пальцы снова мерзнут — не от горного холодка, а от другого, магазинного. Куртка сползала с плеч. Пахнуло чужими шкафами.

Продавщица в комиссионке зевнула:

— Берете или вешать?

Я держал в руках белую парусиновую куртку с двумя несмываемыми пятнами у кармана. Руки у меня были в муке. Хотя муки в комиссионке на Первомайской быть не могло.

— Беру, — сказал я.