Перегон между соснами

Рельсы ночью разговаривают. Днем — ни в жизнь не услышишь. А вот после часу, когда последняя электричка уползет в депо и перегон опустеет, стылый металл начинает потрескивать: тик... тик-тик... Будто идет кто-то сзади и через шаг наступает на стык.

Привыкаешь. За тридцать лет ко всему привыкаешь.

Я путевой обходчик. Шестьсот первый — шестьсот третий километр, ногинский ход, глухое подмосковное захолустье, где лес подступает к насыпи вплотную, а между полотном и дачными участками тянется лесополоса — старые сосны вперемешку с бузиной и всяким бурьяном в человеческий рост. Днем там грибники шастают. Ночью — никого. По уму — никого.

Моя работа простая и честная. Иду с молотком на длинной ручке, простукиваю накладки, слушаю, нет ли где трещины, смотрю костыли, подбивку. Рельс, он как человек: пока целый — молчит, а треснет — зазвенит фальшиво, с надрывом. Я эту фальшь за версту ловлю, хоть разбуди.

Беру с собой термос. Чай грузинский, тридцать шестой, завариваю такой, что аж десны вяжет. Карамельку «Дюшес» за щеку — и пошел. «Беломорину» прячу в кулак, чтоб искру ветром не сдуло. Фонарь на груди, в сумке — сигнальные петарды да свернутый красный флажок, хотя кого им ночью пугать, одному богу известно.

Внук прошлым летом оставил мне магнитофон — «Электронику», с кассетой. Я в той музыке не смыслю ни уха ни рыла, а вот одну сторону заслушал до хрипоты. Парень поет — молодой совсем, а голос будто наперед все про себя знающий. Таскаю с собой, для компании. Живого-то рядом — никого.

А летом началось.

Сперва с платформы бабка пропала — пошла по грибы в посадку и не вернулась. Думали, заблудилась, старая, бывает. Потом дачник, тихий такой мужичок с шестого участка, ушел за водой к колонке — и с концами. Потом девчонка с бидоном, за молоком через переезд бегала. Милиция приехала, походила, покурила на насыпи, уехала. «Разберемся, отец. Ходи как ходил».

Я и ходил.

Только посадка перестала быть пустой. Понимаете, о чем я? Я нутром чую пустое место, за тридцать-то лет научился. А тут — вроде пусто, а будто дышит кто в затылок. Нашел раз туфлю женскую, одну, посреди шпал. Аккуратно стояла, носком к лесу. В другой раз — авоську, рассыпанную, картошка раскатилась меж рельсов, и картофелины еще теплые, что ли. Будто минуту назад выронили. Я тогда «Дюшес» проглотил не жуя.

И стал я его замечать. Большого.

Шел он всегда вдоль насыпи, по самой кромке лесополосы, не торопясь, в длинном брезентовом плаще до пят — такие у путейцев раньше были, да повывелись давно. Высокий, грузный, плечи как у грузчика с товарной. Издали рукой махнешь — не ответит. Пойдешь навстречу — а его уже нет, только бузина качается да пахнет чем-то сырым.

Та ночь была в октябре. Сыро, туман с низин пополз на пути, фонарь в нем вяз, как ложка в киселе. Иду, простукиваю. Магнитофон на поясе шипит, потом сквозь шип проступает песня — та самая:

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках...»

И вот на этом слове — «на выселках» — я его и увидел.

Стоял он у шестьсот третьего, в посадке, спиной ко мне, наклонившись над чем-то длинным на земле. Плащ, плечи, туман до колен. Я встал. Молоток в руке вдруг сделался тяжелый, чужой.

Он выпрямился. Медленно. И повернулся на звук — на мою музыку, на этого мертвого уже парня, что пел про камень и про звезду.

Пошел ко мне. По насыпи, через шаг, в такт тем самым рельсовым «тик-тик». Не бежал. Ему и незачем было бежать — куда я денусь, на пустом перегоне, старый, с молотком. Я видел уже лицо — вернее, не видел: туман да темнота, а под капюшоном будто и нет ничего, провал один. Но руки видел хорошо. Большие, пустые, чуть разведенные. Терпеливые такие руки.

«Заблудился, отец?» — говорю. Голос сел на полуслове.

Он не ответил. Подошел еще. Пахнуло от него — не потом, не перегаром. Землей пахнуло. Погребом. Сырой ямой.

И тут я вспомнил про петарды. Рванул сумку, выхватил одну, прижал к рельсу — хлопок как выстрел, аж в ушах зазвенело, и красным полыхнуло в тумане. А следом — подарок небес: из-за поворота выполз прожектор. Товарняк, внеграфиковый, гудит, прет на меня стеной света и грохота.

Я отскочил в бузину. Обернулся.

А его нет. Только плащ мелькнул между сосен — и посадка проглотила, сомкнулась, будто и не было никого.

Утром в лесополосе, у шестьсот третьего, милиция ковырялась дотемна. Чего нашли — мне не сказали, только молодой сержант вышел к путям зеленый и долго сплевывал в бурьян, отвернувшись. Яму нашли. Глубокую. Обжитую.

Хожу я перегон и теперь. Куда мне деться. Только с того октября рельсы для меня по-другому потрескивают.

Тик... тик-тик...

Будто идет кто-то сзади.

И через шаг — наступает.