Лента контента

Браслет назывался «Метка», но все звали его счетчиком.

Одна цифра. Сколько живых людей прямо сейчас думают о тебе. Не вспоминают в годовщину, не листают старые фотки под настроение — думают вот в эту самую секунду, держат тебя в голове. Как это меряют — Антон не понимал. Что-то там про поля, про совпадение частот, инструкцию он не дочитал. Да и плевать.

Важна была цифра.

У блогеров — тысячи. У той девки, что жрет бургеры на камеру, — под сто сорок круглые сутки, спит, а ее все думают, думают. У президента, болтали, миллионы, ровным гулом, как холодильник. А у него, у Антона Гвоздева, курьера чертова агрегатора, держалось на единице. Редко — двойка. Тройка была один раз, в марте, когда он навернулся на льду возле «Ленты» и три тетки одновременно подумали: во дурак.

Единица не уходила никогда. Даже ночью. Даже в четыре утра, когда весь город спит и о тебе не думает вообще никто, у Антона на запястье тускло горела единичка. Кто-то там, в темноте, держал его в голове постоянно. Как гвоздь в стене.

Сначала он думал — глюк.

Потом привык.

Работа была простая и унизительная. Приложение пиликает, ты хватаешь термосумку, тащишь чужой обед на пятый этаж без лифта, тебе ставят четыре звезды, потому что суп чуть остыл, хотя ты-то при чем, пробки же. Кофе в подъезде пахнет кошками. Домофоны не работают. Люди открывают дверь на цепочке и суют руку в щель, будто ты прокаженный. И все это время — единица на браслете. Ровная, спокойная, как пульс покойника.

Антон завидовал.

Он реально завидовал цифрам. Заходил вечером в ленту, смотрел, как у какого-нибудь пацана с гитарой счетчик скачет с двухсот до девятисот за час, и внутри что-то дергалось, как рыба на крючке. Ему хотелось так же. Чтобы о нем — многие. Чтобы не один этот вечный кто-то во тьме, а толпа.

И он придумал.

План был идиотский, зато дешевый. В городе как раз замерзал фонтан у драмтеатра — тот самый, где летом свадьбы фоткаются. Антон разделся до трусов, залез в этот ледяной кисель по пояс и десять минут читал вслух стихи. Свои. Кошмарные. Про то, как его никто не помнит. Приятель снимал.

Видео зашло.

К утру у Антона на браслете горело четыреста двенадцать.

Четыреста двенадцать живых людей думали о нем одновременно. Он лежал на кровати в своей однушке, поднимал руку к потолку и смотрел на цифру, и в груди было горячо и тесно, будто ее надули изнутри. Вот оно. Вот как это, оказывается. Тебя держат в голове сотни. Ты есть. Ты настоящий.

Он не спал всю ночь. Караулил, как цифра дышит.

К обеду было двести.

К вечеру — семьдесят.

На следующий день — одиннадцать. Люди — они же как вода, утекают. Посмотрели дурака в фонтане, поржали, забыли, пошли смотреть следующего дурака. К четвергу от четырехсот двенадцати осталась знакомая, надоевшая, тошнотворная единица.

Антон запил.

Не то чтобы сильно. Пива взял, сидел на кухне, смотрел на браслет и ненавидел его. Единица. Опять единица. Кто ты, а? Кто ты, зараза, который никак не отвяжешься?

И тут его торкнуло: а ведь можно узнать. В приложении, в платной версии, была функция — «источник постоянного внимания». Пятьсот рублей. Показывает, кто именно держит тебя в голове дольше всего. Антон полез в карту, там было четыреста тридцать. Хватило впритык, еще и на бутылку осталось.

Он ткнул «оплатить».

Крутилось колесико. Долго. А потом выскочило имя, и Антон опустил телефон на стол очень аккуратно, будто тот стал стеклянный.

Гвоздева Раиса Петровна.

Мать.

Он не звонил ей... сколько? Полгода? Больше. Она была в интернате на ЧТЗ, тот, что за трамвайным кольцом, куда он ее и сдал два года назад, когда стало ясно, что память у нее осыпается, как штукатурка. Сначала имена путала. Потом плиту оставила гореть. Потом перестала узнавать соседей. Врачи сказали слово, которое Антон запомнил, а суть — нет.

Он навещал ее раза три. Ну четыре. Она сидела в казенном кресле, смотрела мимо и называла его Витей. Витя — это дядька, брат ее, помер в девяностых. Антон посидит двадцать минут, оставит мандаринов, сбежит. Тяжело же. Смотреть, как родной человек тебя не узнает, — тяжело, чего уж там. Проще не ездить.

А она — думала. Все это время. Каждую секунду. Ночью, в своем выцветшем сознании, где уже почти ничего не осталось, — она держала его. Единственная. Пока весь Челябинск гонялся за фонтанами и бургерами, одна старуха с дырявой головой в интернате на окраине помнила сына так крепко, что прибор ловил это через полгорода.

Антон поехал в субботу.

Вез мандарины. И зефир, она зефир любила, в шоколаде. Всю дорогу в трамвае смотрел на единицу и думал: сейчас приеду, сяду рядом, и пусть она называет меня Витей, плевать, я просто посижу, я...

Он не доехал.

В трамвае, где-то между «Работницей» и кольцом, браслет мигнул.

Единица погасла.

Ноль.

Впервые за два года — ровный, круглый, пустой ноль. Ни одного живого человека во всем мире, который в эту секунду о нем думал. Антон смотрел на запястье и не дышал. Трамвай качало. За окном ползли гаражи, серые, в снегу.

Телефон зазвонил через восемь минут. Номер интерната.

Он уже знал. Еще до того, как женский усталый голос сказал про «сегодня утром, во сне, тихо». Он знал в ту секунду, когда единица стала нулем. Мать перестала думать о нем — потому что перестала вообще. И вместе с ней из мира исчез последний человек, для которого Антон Гвоздев был кем-то настоящим.

Он вышел на кольце. Постоял.

Зефир так и держал в руке, в пакете, дурацкий, в шоколаде.

Потом снял браслет. Просто расстегнул и сунул в карман — не хотел больше видеть эту цифру, ни ноль, ни что другое. Прибор ловил, кто думает о тебе. А про то, о ком думаешь ты сам, — там не было ничего. Ни одной функции. Никого не волнует, кого держишь в голове ты. Считают только входящее.

Антон стоял на остановке, в снегу, и думал о матери. Изо всех сил. Так, как не думал ни разу за два года. Он знал, что теперь это никто не измерит и не покажет. Что цифра ей уже не загорится — некому ловить.

И все равно думал.

Потому что, оказывается, это единственное, что вообще имеет смысл, — и единственное, за что прибор не считает ни копейки.

Полшестого. Будильник орал в пустоту — Нина все равно уже не спала так, чтобы ее можно было разбудить.

Она села на край кровати, стянула с головы ободок. Тонкий, теплый изнутри, как обруч для волос. На виске мигнул и погас синий огонек. «Сеанс завершен. Спасибо, что делитесь отдыхом». Восемь часов полного, глубокого сна ушли по проводам туда, где за них кто-то заплатил.

А ей осталась серость под глазами.

В приложении капнуло: 640 рублей за ночь. За вычетом комиссии — пятьсот с копейками. Она смотрела на цифру, и цифра ей нравилась больше, чем самочувствие. Так уж вышло. Пятьсот рублей — это два занятия с репетитором, если делить по-честному, или полтора, если репетитор поднимет цену. А он поднимет. Кирилл сдает через год, и все сдают через год, и рынок есть рынок.

Как это работает, Нина толком не понимала и понимать не хотела. Ободок снимает с тебя глубокие фазы — те самые, из-за которых утром человек чувствует себя человеком, — пакует и отдает покупателю. Покупатель ложится со своим ободком, ставит «принять сеанс» и высыпается за твой счет. Ты отдаешь отдых. Себе оставляешь дрему, из которой выныриваешь каждые сорок минут, будто тебя дергают за леску.

Бессонные богатые. Выспавшиеся бедные. Кто-то же должен был это придумать.

На работе — а работала Нина медсестрой в поликлинике номер шесть, на Первомайском, — к обеду она держалась на кофе и упрямстве. Руки делали свое сами: набрать, спустить воздух, найти вену. Вены она находила и в полусне, с закрытыми, считай, глазами. Голова при этом была где-то отдельно, за мутным стеклом. Пациенты этого не замечали. А если б заметили — что бы сказали? Что медсестра устала? Медсестра всегда устала, это часть униформы.

Дома был Кирилл, пятнадцать лет, наушники, спина колесом над учебником. Хороший мальчик. Молчаливый с тех пор, как два года назад не стало Андрея.

Про Андрея Нина старалась не думать в лоб. Думалось по касательной. Вот его кружка на верхней полке — рука не поднималась выбросить. Вот его почерк на старом списке покупок под магнитом. Вот дача в Солотче, куда они больше не ездят, потому что без него там нечего делать, только смотреть на заросшие грядки и слушать, как гудят слепни над забором.

Андрей ушел быстро. Сосуд в голове, врачи развели руками. Сорок один год. Собирались в отпуск, а поехали в морг за справкой.

Первый год Нина видела его во снах почти каждую ночь. Он приходил обыкновенный, живой, в той дурацкой панаме, и они опять что-то сажали, спорили про рассаду, и она просыпалась мокрая от слез, но это были хорошие слезы. Живые.

А потом сны кончились.

Она не сразу поняла почему. А потом сложила: она же продает глубокий сон. Сны живут там, в глубине. Уходят вместе с фазами — по проводам, к покупателю. Она отдавала Андрея вместе с отдыхом и даже не знала об этом. В договоре, конечно, было написано — где-то в пункте про «сопутствующий сенсорный контент». Кто ж его читает, тот договор.

Был один покупатель. Постоянный.

В приложении их обозначали буквами, лиц не показывали. Большинство брали ночь у кого придется — что дешевле, то и берут. А этот, «Г.С.», уже четвертый месяц выкупал только ее ночи. Платил вдвое. Оставлял оценку — пять звезд, всегда, — и один раз написал в отзыве странное: «Спасибо. Вы не представляете, кому вы вернули лето».

Нина тогда пожала плечами. Мало ли психов. Платит — и ладно.

В ту ночь приложение легло. Сервер, техработы, «приносим извинения». Ободок не подключился. Первый раз за долгие месяцы Нина спала сама. Целиком. Своим сном.

И приснился Андрей.

Панама. Солотча. Гудят слепни. Он стоял у забора, вытирал руки о штаны и смеялся над чем-то, что она не расслышала, — и рядом с ним, на скамейке, сидел старик. Спиной. Нина во сне не видела лица, только сутулую спину в старой ветровке и седой затылок. Старик смотрел на Андрея так, как смотрят, когда боятся моргнуть и упустить.

Она проснулась. Пять утра. Сердце колотилось — не сжималось, а колотилось, будто хотело выломать ребра и убежать.

Старик. Она знала эту спину.

Георгий Степанович. Отец Андрея.

Они не разговаривали два года. С самых похорон. Тогда, у гроба, старик сказал ей что-то злое и несправедливое — про то, что она недоглядела, что надо было раньше к врачам, — сказал от горя, конечно, люди от горя говорят черт-те что, но слова остались, встали между ними стеной. Он ушел, не попрощавшись. Не звонил. Она — тоже.

Г.С. Георгий Степанович.

Нина села в кровати и долго смотрела на темное окно, где над крышами соседней девятиэтажки уже разжижалась ночь. Складывала. Он нашел ее в приложении. Может, случайно — а может, искал. Узнал ночи снохи. И четыре месяца выкупал их — все до одной, вдвое дороже, лишь бы никому не досталось, — чтобы каждую ночь приходить туда, в Солотчу, к сыну. В ее сны. К живому Андрею в дурацкой панаме.

«Вы не представляете, кому вы вернули лето».

Он не отдых покупал. Он покупал сына. Единственное место, где Андрей еще сажал рассаду и смеялся, — было в ее голове, а она это место продавала по шестьсот сорок рублей за ночь, не глядя, кому.

Весь тот день Нина ходила сама не своя. Дома села к телефону, открыла приложение. Палец завис над кнопкой «отключить сеансы». Одно нажатие — и сны вернутся ей. Она снова будет видеть Андрея. Каждую ночь, как в первый год. Только себе.

И старик останется ни с чем.

А еще — репетитор. Кирилл. Пятьсот рублей за ночь.

Она сидела так, наверное, час. Может, полтора — кто считал. Кофе остыл в кружке. В той самой, андреевской, которую она все-таки достала сегодня с верхней полки, сама не зная зачем.

Потом Нина закрыла приложение и набрала номер, который два года не трогала. Долго слушала гудки. Старик снял на шестом.

— Георгий Степанович, — сказала она, и голос сел. — Это Нина. Вы... вы приезжайте. К нам. Кирилл вырос, вы его два года не видели. Он на Андрея похож стал, ужас как.

На том конце молчали. Потом старик кашлянул — так кашляют, когда прячут не кашель.

— А сны? — спросил он тихо, будто в этом было все, чем он жил. — Сны-то... не отключай, дочка. Христом-богом.

— Не отключу, — сказала Нина. — Приезжайте живого смотреть. А спящего... спящего пополам будем.

Она договорилась с приложением в тот же вечер: ночи через одну. Одну — ему, в Солотчу, к сыну. Одну — себе. Пятьсот рублей в две ночи вместо каждой; репетитора пришлось урезать до одного занятия, Кирилл, узнав почему, сказал только «нормально, мам, я и сам разберусь», и разобрался ведь, поступил.

За это она платила половиной своих встреч с мужем. Раз в двое суток Андрей приходил к ней — в панаме, живой, смеющийся. А в другую ночь уходил к отцу.

Старик стал приезжать по субботам. Сидел с Кириллом над задачами, привозил свою рассаду в стаканчиках из-под сметаны. Про сны они с Ниной не говорили вслух — только иногда, за чаем, он вдруг замолкал и смотрел в окно, и она знала, чью спину он там видит.

Делить мертвого на двоих — так себе арифметика. Но живых у них тоже было двое. И как-то это сходилось.

Понедельник начался как всегда — паршиво.

Костя Прошин спустился в подвал пятиэтажки на Тагилстрое, включил налобник и сразу вляпался ботинком во что-то, о чем не хотел думать. Стояк забило. Опять. Третий раз за месяц, и каждый раз жильцы со второго этажа звонили в диспетчерскую так, будто он лично затолкал туда все то, что теперь оттуда лезло.

— Ну здравствуй, родной, — сказал Костя трубе.

Труба не ответила. Трубы вообще неразговорчивые, за это он их и уважал.

Он поставил термос на бетонный выступ, размотал ветошь, достал разводной ключ — тяжелый, сорок второй, еще батин, с наплывом сварки на рукояти. Прикинул угол. Резьба на фланце была старая, советская, закисшая намертво; такую с наскока не возьмешь, тут нужна ласка и матерное слово, произнесенное правильно, с душой.

Он произнес.

И в этот момент по трубе прошла дрожь. Не как от воды. По-другому — снизу вверх, будто кто-то дернул за струну где-то в самой земле. Лампочка налобника мигнула. В глазах поплыли фиолетовые пятна, в ушах — гул, как когда самолет заходит на посадку прямо тебе в череп.

Темнота.

Потом — свет. Слишком много света, слишком белого, и запах не подвальный, а какой-то каменный, сухой, с ноткой гари. Костя сидел на полу. Пол был не бетонный. Пол был из здоровенных плит, пригнанных так, что и лезвие не всунешь, и по этим плитам тянулась вода — тонкой струйкой, деловито, будто знала куда.

Над ним стоял мужик в кольчуге. Настоящей. С мечом. И смотрел на Костю так, как сам Костя смотрел на засор.

— Ты кто? — спросил Костя.

Мужик что-то ответил на языке, которого не существовало. Но в воздухе, прямо перед глазами, вспыхнули буквы. Русские.

[Добро пожаловать в Предел. Инициализация носителя...]
[Определен навык: Слесарное дело — уровень 1]
[Определен навык: Терпение — уровень 3]
[Внимание: система водоснабжения крепости неисправна. Критический уровень.]

— Издеваетесь, — сказал Костя в пустоту.

Пустота не издевалась. Пустота, как выяснилось за следующие полчаса, была предельно серьезна.

Крепость называлась Стеклянный Зуб. Стояла она на скале, воду брала не из реки — реки внизу давно пересохли, — а из огромной цистерны в подземелье, куда ее нагонял по каменным желобам древний механизм. Магический. Никто уже не помнил, как он работает; знали только, что если он встанет — через три дня в крепости не останется питьевой воды, а снаружи стоит войско, которому только того и надо. Осада. Классика.

И механизм встал. Ровно в тот миг, когда некий Костантий (так его записала система, облагородив) провалился в этот мир из подвала на Тагилстрое.

— Совпадение, — сказал он. — Ну конечно, совпадение.

Мужика в кольчуге звали Дарн. Он был кем-то вроде местного завхоза при военном положении — то есть отвечал за все сразу и виноват был тоже во всем сразу. Через переводящую магию системы он объяснил Косте расклад минуты за три, а потом добавил фразу, от которой у любого слесаря дергается глаз:

— Наши мастера говорят, надо молиться.

— Молиться, — повторил Костя. — А трубу кто смотреть будет? Пушкин?

Дарн Пушкина не знал. Но интонацию понял.

Подземелье встретило Костю знакомо: сыростью, эхом и тем особым запахом застоявшейся воды, который ни с чем не спутаешь. Механизм оказался не механизмом в привычном смысле — целая система каменных резервуаров, желобов и заслонок, и все это гнала вверх штука вроде насоса, где вместо мотора крутился светящийся кристалл в оправе. Кристалл мигал. Тускло, через раз, как та самая лампочка в подвале.

Местные мастера — трое стариков в балахонах — стояли вокруг и делали умные лица. Костя знал этот тип людей. В ЖЭУ такие сидели в конторе и подписывали акты.

Он полез смотреть.

И вот тут началось интересное. Потому что чем дольше он лазил, тем яснее видел: магия магией, кристалл кристаллом, а физика — она везде физика. Вода не хотела идти вверх не потому, что боги прогневались. А потому, что где-то в системе упало давление. Заслонки перекошены. Один из желобов забит наглухо — Костя сунул руку и вытащил склизкий ком водорослей вперемешку с известью. Знакомый до слез засор. Только пахнет чуть иначе.

[Навык: Слесарное дело повышен до уровня 2.]
[Обнаружена причина: нарушение герметичности контура. Три точки.]

Система, зараза, работала как хороший тепловизор — подсвечивала проблемы. Плохо только, что руки-то все равно его, Костины. И ключ — его. И спина, которая после подвала уже ныла, — тоже его.

Первую заслонку он выправил рычагом. Кряхтел, упирался ногой в мокрый камень, чуть не улетел в резервуар — но выправил. Кристалл мигнул поярче.

Вторую точку — треснувший стык желоба — заделал по-тагильски: паклей. Настоящей пакли тут не водилось, зато нашлась какая-то волокнистая трава и смола. Костя намотал, промазал, прижал. Не по ГОСТу. Зато держит.

Старики смотрели, как на колдуна. Один даже что-то записывал.

А вот третья точка была плохая. Главный желоб уходил в стену, в узкую щель, куда взрослый мужик не пролезал, и засор сидел где-то там, в глубине. Не достать. Дарн сказал: раньше туда лазил мальчишка-водонос, но того на прошлой неделе сняло со стены стрелой. Сказал буднично. У них тут была война, и Костя вдруг это почувствовал по-настоящему — не как в кино, а как холодок под ребрами. Тут правда убивают. И его убьют, если он не запустит воду и его сочтут бесполезным ртом.

Пять минут он сидел на корточках и думал. Или десять. Кто там считал.

А потом вспомнил гидроудар.

В ЖЭУ был один старый прием, полузапрещенный: если засор в недоступном месте, а вантуз бессилен, — перекрываешь систему ниже, копишь давление выше и разом сбрасываешь. Труба вздрагивает — и пробку выносит. Опасно: можно порвать стык. Но иногда это единственное, что остается.

— Дарн. Мне нужно, чтобы вон ту заслонку закрыли по моей команде. А потом — открыли. Резко. Понял?

Дарн не понял ни черта. Но кивнул. Хороший мужик; в ЖЭУ бы прижился.

Костя нагнал кристалл на полную — руками, чуть не спалив пальцы о раскалившуюся оправу. Вода в верхнем резервуаре поднялась, задрожала, надавила. Заслонка держала. Стык, который он замотал травой, набух и застонал.

— Держи... держи... ДАВАЙ!

Дарн рванул рычаг.

Бумкнуло так, что с потолка посыпалась известь. Стену тряхнуло. Из щели с гулким чавканьем вылетела пробка — здоровенный ком, летел как ядро, шмякнулся о противоположную стену. И следом — вода. Настоящая. Чистая. Хлынула по всем желобам сразу, наполняя резервуары, и кристалл вспыхнул ровным, сильным светом, какого тут не видели годами.

[Система водоснабжения крепости Стеклянный Зуб восстановлена.]
[Давление: норма.]
[Навык: Слесарное дело повышен до уровня 4.]
[Получено звание: Мастер Воды.]

— Мастер Воды, — прочел Костя вслух и заржал. В подвале на Тагилстрое его звали покороче и попроще.

Старики упали на колени. Дарн смотрел мокрыми глазами. Где-то наверху, на стенах, закричали радостно — до людей дошло, что вода пошла.

Цена нашлась к вечеру.

Дарн привел Костю на стену — показать город, отблагодарить, все такое. И там, глядя вниз, на костры осаждающего войска, растянувшиеся до горизонта, Костя понял простую вещь. Воду он дал. На три дня, на неделю, на месяц — сколько простоит стык, замотанный травой. А войско никуда не делось. И домой дороги нет — система на все его вопросы про 'выход' выдавала одно короткое:

[Функция недоступна. Условие: завершить осаду.]

— Завершить осаду, — повторил Костя. Достал термос — тот, оказывается, перенесся вместе с ним, стоял все это время за поясом. Отвинтил крышку. Чай был еще теплый. Тагильский чай в чужом мире, на стене крепости, над вражеским войском.

Он отхлебнул.

— Ну ладно, — сказал Костя Прошин, слесарь-сантехник ЖЭУ №4. — Систему я вам починил. Теперь давайте разберемся, у кого тут засор посерьезнее.

[Новый квест: Снять осаду Стеклянного Зуба.]
[Награда: возвращение.]

Внизу горели костры. Термос грел ладонь. А Костя уже прикидывал — по привычке, по-хозяйски, — где у этой войны стояк, и как бы ее, заразу, продавить.

Траншея была глубиной два двадцать. Костя это знал точно — сам вчера отбивал, сам ругался на экскаваторщика, который вечно копал «на глазок».

А теперь падал в нее.

Не так, как падают в кино — красиво, с замедлением. Он просто оступился на краю раскисшей после дождя земли, взмахнул руками (в одной был термос, в другой — свернутый в трубку чертеж), и полетел вниз матерясь.

Вот только дна не было.

Звучит глупо, знаю. У траншеи два двадцать — куда там деваться дну. Но Костя летел, летел, и вместо мокрой глины в лицо ему ударил сухой, пахнущий хвоей и дымом воздух, а потом он приложился спиной о траву. Живую, зеленую. В мае. В Нижнем Тагиле такой травы еще месяц не будет.

Термос выжил. Чертеж — нет.

Костя сел, потер поясницу — старую свою поясницу, которая давно уже жила отдельной от него жизнью и по утрам сообщала прогноз погоды точнее гидрометцентра. И тут перед носом у него зажглось.

Окошко. Настоящее, полупрозрачное, висит в воздухе, буквы русские, шрифт как в старой компьютерной игре, куда сын его в девяностых рубился.

[Внимание. Обнаружен Пришлый. Присвоен статус: Мастеровой. Уровень 1. Сила: 4. Смекалка: 8. Доступный навык: Оценка Прочности.]

— Ну е-мое, — сказал Костя вслух. Больше сказать было нечего.

Он двадцать два года на стройке. Он видел, как башенный кран заваливали. Он видел прораба, который перепутал оси и построил дом углом к дороге. Галлюцинация от удара головой — это было бы объяснимо, логично даже. Но галлюцинация не выдает тебе, зараза, отдельным окном твою смекалку восьмеркой. Это уже как-то… обидно за силу, если честно.

Люди пришли через час.

Семеро мужиков в холщовых рубахах, с топорами и вилами — не как разбойники, а как испуганные работяги, которых сорвали с обеда на аврал. Впереди — дед. Борода лопатой, глаза умные, злые от усталости.

— Ты Пришлый, — сказал дед. Не спросил. — Система тебя записала как Мастерового. Значит, строить умеешь.

— Допустим, — осторожно ответил Костя. Термос он на всякий случай спрятал за спину. Мало ли, ценность.

— Тогда идем. У нас беда со стеной.

Деревня называлась Опушь. Полсотни дворов, частокол по периметру — и вот этот частокол Косте не понравился с первого взгляда, еще от опушки леса.

Профессионально не понравился.

Бревна вкопаны неровно, без обвязки поверху, у восточной стены грунт просел — видно даже отсюда, что весенней водой подмыло, и три бревна ушли вбок градусов на пятнадцать. Дилетантство. Он бы такую бригаду выгнал в первый же день, с занесением.

— По ночам приходят, — сказал дед, пока они шли. — Из-за реки. Роют под стеной. Мы латаем, они снова роют. Прошлой седмицей утащили двоих.

— Кто «они»?

— Норники. Твари. Слепые, но землю чуют. Стену грызут снизу.

Костя остановился у восточного участка. Присел на корточки — колени хрустнули на весь белый свет. Провел ладонью по земле у основания просевших бревен. Мокро. Внизу мокро, а поверху сухо.

И тут окошко мигнуло само:

[Навык «Оценка Прочности». Грунт: водонасыщенный суглинок. Опора отсутствует. Риск обрушения: высокий.]

— Спасибо, кэп, — буркнул Костя. — Я и без тебя вижу.

Он выпрямился. Мужики смотрели на него — с той самой надеждой, от которой хочется тихо уйти в закат. Спаситель, ну конечно. Прислали им спасителя с рулеткой на поясе и остывшим чаем в термосе.

— Значит так, — сказал Костя, и голос сам собой стал прорабским, тем самым, от которого бригады строятся. — Вы все это время что делали? Новые бревна втыкали?

— Втыкали, — кивнул дед.

— Вот поэтому вас и грызут. Вы боретесь с симптомом, а не с болезнью. Твари роют не потому что стена слабая. Они роют, потому что тут вода. Мягко им. Уютно. Слепой в мокрой земле как рыба.

Он обвел рукой откос за частоколом.

— Уклон видите? Вся весенняя вода с холма стекает под восточную стену и стоит. Надо ее отвести. Дренаж. Канава по-вашему.

Мужики переглянулись. Слово «дренаж» им ничего не сказало. Ну и ладно.

Два дня они копали отводную канаву — наискось от стены, к оврагу, с уклоном, который Костя выверял по уровню воды в термосной крышке, потому что нивелира тут, сами понимаете, не завезли. Канаву забутили камнем — Костя вспомнил, как дед его, деревенский, еще в восьмидесятых так дренаж на огороде делал. Наука, оказывается, вечная.

А поверху осевших бревен он велел пустить обвязку. Горизонтальный венец, стянуть скобами. Чтоб стена работала как единое целое, а не как забор из отдельных палок.

[Задание выполнено: «Отвод грунтовых вод». Сила: +1. Смекалка: +2. Уровень 2.]

К исходу второго дня земля у восточной стены подсохла. Не досуха — но пальцем ткни, и уже не чавкает.

Твари пришли ночью.

Костя слышал, как они скребутся — глухо, из темноты, из-за реки. Мужики стояли на стене с факелами, бледные. А скрежет все не приближался. Потом — визг. Злой, разочарованный визг из-под земли.

Сухо им стало. Некомфортно. Слепая тварь ткнулась мордой в твердый, отведенный от воды грунт — и не поняла, куда делась ее мягкая, любимая, обжитая жижа.

К утру они ушли. Насовсем ли — кто ж знает.

Дед нашел Костю у восточной стены — тот сидел, привалившись к обвязке, и пил из термоса остывший чай. Дрянной, кстати, чай. Он и горячим был так себе.

— Как ты знал? — спросил дед.

— А я не знал, — честно сказал Костя. — Я просто дом строю двадцать два года. И знаю одно: где сухой фундамент — там все стоит. Где вода — там все рано или поздно валится. У вас и у нас. Разницы никакой.

Окошко мигнуло в последний раз за ночь. И вот тут Косте стало не по себе — не от тварей, а от текста.

[Деревня Опушь: под защитой. Статус Мастерового закреплен. Внимание: связь с миром происхождения — недоступна. Причина: контракт не завершен.]

— Это как понимать? — спросил Костя у пустого воздуха. — Какой контракт? Я подписывал что?

Воздух не ответил. Воздух вообще редко отвечает — что тут, что в Тагиле.

Дед крякнул, поднялся.

— Идем, Мастеровой. У соседей, за холмом, мост через реку рухнул. Третий год без моста. Может, глянешь?

Костя посмотрел на свой термос. На мозоли. На поясницу, которая в этом мире, зараза, ныла ровно так же, как дома.

Потом — на дорогу за холм. Длинную такую дорогу.

— Смету составлю, — вздохнул он. — Куда я денусь.