Лента контента

Мертвых любить проще, чем живых. Мертвые не спорят, не уходят, не предают. Лежат себе, ждут. Я это понял годам к сорока, и с тех пор мне на кладбище спокойнее, чем в городе.

Я копаю могилы. Старое кладбище под Ногинском, за поворотом на Электросталь, у самой железки. Двадцать лет. Знаю каждый ряд, каждый крест, каждую осевшую от времени плиту. Знаю, где грунт песок, а где глина — глину копать тяжело, зато держит хорошо. Работа тихая. Честная. Земля не врет.

Живу в сторожке. Чай пью крепкий, с мятой — сам сушу летом за оградой, там ее пропасть. Хлеб, сало, лук. По вечерам — старая пластинка, «Аквариум», у меня и проигрыватель еще дедов, с иголкой.

«Под небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою звездой».

Борис Борисыч поет, а я думаю: вот и у меня тут город. Тихий. Золотой по осени, когда листва. Только ворота не прозрачные, а ржавые, и звезда над ними — с могилы летчика.

Участок номер семь — с краю, у самой насыпи. Туда кладут безымянных. Тех, кого сняли с путей, нашли в лесополосе, в кустах у переезда. Без имени, без родни. Им ставят колышек с номером. Я их подхораниваю, когда привозят. Привыкаешь. К этому ко всему привыкаешь.

Осенью я стал замечать: на седьмом кто-то копает по ночам.

Сначала думал — мародеры, венки воруют, оградки на металл. Но нет. Утром прихожу — земля разрыта и снова закопана, аккуратно, ровно, лучше, чем я сам умею. И на свежих холмиках — то ленточка, то дешевое колечко, то заколка. Будто кто приносит подарки. Своим.

А по ночам от седьмого доносилось пение. Тихое, без слов, на один мотив. И лопата: чавк, чавк, чавк — в сырую глину.

Я мужик не робкий. Двадцать лет с покойниками — чем меня напугаешь. Взял фонарь, пошел разбираться.

Он стоял по пояс в яме на седьмом. Пожилой, худой, в брезентовом плаще, и копал — не спеша, с любовью, разглаживая рукой стенки могилы, как гладят по щеке. Услышал меня, поднял голову. Лицо простое, доброе даже. Глаза только пустые, как две вымоины после дождя.

— А, сторож, — сказал он ласково. — Хорошо, что пришел. Один я тут упарился. Их много, а руки уже не те.

— Ты что делаешь на чужом участке? — говорю. — Тут безымянные лежат.

— Так я к ним и хожу, — улыбнулся он. — Это ж мои. Я их вдоль путей находил, годами. Ласково подходил, тихо. Провожал. А их сюда, без имени, под номерок. Несправедливо. Я к каждой прихожу. Раскапываю, гляну — и обратно. Чтоб не забыли, что кому-то нужны. Я ведь единственный, кто их знает по именам. Настоящих-то имен, тех, что я им давал.

У меня во рту пересохло. Я вспомнил — старики на кладбище рассказывали: был при советах человек, тихий такой, что вдоль этой самой железки… Много лет. Много. Но его ж, говорили, к стенке поставили еще когда я под стол ходил.

— Ты давно должен быть мертвый, — сказал я.

— Так я и мертвый, — кивнул он спокойно. — Только знаешь, как оно? Я всю жизнь к ним ходил, когда они уже тихие. А теперь и я тихий. И все равно хожу. Привычка — она крепче смерти, сторож. — Он вылез из ямы легко, не по годам. — Я тебе, кстати, спасибо хотел сказать. Ты им хорошие ямы копаешь. Ровные. Только вот одну ты давно приготовил, а все пустая стоит. В третьем ряду. Помнишь?

Я помнил. Прошлой весной копнул про запас — думал, привезут, а покойника отдали в другой район. Яма так и осталась. Пустая. Моя, считай.

— Я туда лопату воткнул, — сказал он ласково. — Пойдем, покажу. Хорошая яма. Тебе как раз. Ты ж тут двадцать лет один, к мертвым добрый. Пора и тебе в город золотой. Под номерок. Я тебе имя дам. Хорошее. Свое.

Он пошел к третьему ряду — не оборачиваясь, зная, что я гляну. Я не хотел. Я пошел.

В третьем ряду, в моей старой яме, стояла лопата. Воткнута ровно, по центру. А земля вокруг была свежая, темная, разрыхленная — будто кто-то только что аккуратно все подготовил и ждал.

Иглу на дедовом проигрывателе, там, в сторожке, видно, заело. Потому что через все кладбище, через кресты и туман, тянулось одно и то же, снова и снова:

«Она твоя, о ангел мой,
Она твоя всегда».

Я обернулся. Его уже не было. Только лопата в моей могиле медленно, сама, качнулась — раз, другой, — будто кто-то невидимый начал копать.

Город наверху думает, что стоит на земле. А стоит он на трубах.

Под Новокузнецком, под проспектами, под трамвайными путями, под панельками — целый второй город. Коллекторы теплосети. Бетонные кишки, по которым идет горячая вода, чтобы наверху в квартирах было тепло. Там всегда плюс тридцать, даже когда над люком минус сорок и с Томи метет так, что фонарей не видно. Там всегда темно. И там свои звуки.

Я обходчик. Двадцать лет. Я эти кишки знаю, как таксист — свои улицы. Каждый стык, каждую задвижку, каждый пикет. Знаю, где капает, где парит, где крыса пробежит, а где — сквозняк из ответвления. У меня фонарь, монтировка на поясе, роба и термос. В термосе — кофе, растворимый, с сгущенкой; горячий он дрянь, но на минус двадцать втором пикете, где ни души на два километра, и такому радуешься.

В плеере у меня одна кассета, заслушанная. «Сплин».

«Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло».

Под землей хорошо думается под нее. Там вообще хорошо думается. Только вот думать надо осторожно. Под землей мысли гуще.

В ту ночь я шел к минус двадцать второму — там сорвало датчик. Пустой перегон, глухой, к нему давно не подключены дома, ремонт заморозили еще в девяностые. Иду, свечу, слушаю трубу. И слышу — дыхание.

Не мое. Впереди, в темноте, где фонарь не достает. Ровное. Влажное. С таким призвуком, будто у человека что-то во рту.

Я выключил плеер. Крикнул: эй, кто там! Здесь нельзя, тут труба под давлением!

Тишина. Потом — голос. Молодой, но какой-то ватный, будто из-под воды:

— Дядя. А нас тут много.

Я посветил. В нише, где раньше стояла задвижка, сидели. Сначала показалось — тряпье, бомжи забрели греться. Потом фонарь выхватил лица. Молодые. Пацаны, девчонки. Худые, серые, глаза мутные, как у вареной рыбы. Сидят вдоль стены, много, плечом к плечу, и все смотрят на меня.

— Мы сюда шли, — сказал первый. — Он звал. Говорил — работа, говорил — переждать, говорил — тут тепло. И правда тепло. Он приводил нас в подвал, а из подвала — сюда, в трубы. Тут нас никто не искал. Мать его нам двери открывала. Улыбалась. Чаю наливала. А потом…

Он не договорил. У них у всех, я заметил, на шее да на руках было что-то не так — темное, неровное, — но я не стал светить туда. Не смог.

— Он давно уже сидит, дядя, — сказала девчонка сбоку. — Далеко. А мы все тут. Нас не всех нашли. Считать некому. Тепло держит, тепло не пускает наверх. Оставайся, а? С нами. Тут же плюс тридцать. Тут хорошо. Наверху зима, наверху минус сорок. Кому ты нужен наверху?

Они стали подниматься. Медленно, суставами вперед, как поднимаются те, кто долго сидел. И пошли ко мне — не быстро, им спешить незачем, они и так уже все пропустили. Коллектор узкий. За спиной у меня — тупик и сорванный датчик. Впереди — они.

Я рванул монтировку с пояса. А один, ближний, сказал спокойно, почти ласково:

— Не надо, дядя. Мы не тронем. Мы просто хотим, чтоб ты остался. Чтоб нас стало на одного больше. Тогда, может, нас наконец сосчитают.

Плеер в кармане сам собой щелкнул и заиграл — сквозь них, сквозь тепло, сквозь бетон:

«Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло».

Я пятился к тупику. Труба над головой гудела горячим. Их серые руки тянулись в свет фонаря — много рук, слишком много для той ниши, будто из стены лезли еще и еще.

Наверху, над двумя метрами бетона, город спал в тепле. И не знал, чье это тепло. И почему на минус двадцать втором пикете уже двадцать лет никто, кроме меня, не хочет ходить в одиночку.

Море не отпускает то, что однажды взяло. Так говорят у нас на Каспии. Я одиннадцать лет смотрю за маяком под Каспийском и знаю: это не присказка.

Маяк мой стоит на конце волнореза, куда днем приходят пацаны ловить бычков, а ночью не приходит никто. Внизу — камни, ракушечник, ржавые прутья арматуры, что торчат из старого бетона, как ребра. Наверху — лампа. Через каждые пять секунд она бьет лучом в темноту: раз-два-три-четыре — и снова. За одиннадцать лет этот счет въелся мне под кожу. Я и во сне считаю.

Живу тут же, в пристройке. Чайник, буржуйка, транзистор — он ловит только одну станцию, да и ту сквозь треск. Ем просто: лепешка, брынза, чай с чабрецом — трава пахнет горами, а мне нравится думать про горы, когда кругом одна вода. На стене фотокарточка. Женщина. Я ее не трогаю. Даже пыль не смахиваю — боюсь.

В ту ночь был шторм. Настоящий, каспийский, когда волна встает стеной и лупит в маяк так, что лампа над головой дрожит. Приемник сквозь помехи тянул Бутусова:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой».

И тогда я ее увидел. По волнорезу, сквозь брызги, шла женщина. В мокром платке, платье липнет, идет медленно, будто против ветра ей ничего не стоит. Я вышел на площадку, крикнул: куда, в шторм, назад, смоет! А она подняла лицо и позвала:

— Тиму-у-ур. Тимур, открой.

У меня в груди дернулось, как рыба на крючке. Я одиннадцать лет живу тут бирюком. Я даже сменщику имени лишний раз не называю. Откуда она знает?

Я спустился. Дурак. Отпер нижнюю дверь. Она вошла — и с нее не капало. Понимаешь? Шторм, брызги стеной, а платок сухой. Пахнуло от нее тиной, стоячей водой и еще чем-то — духами, старыми, из тех, что давно не выпускают.

— Ты меня не искал, — сказала она тихо. — Все меня не искали. Нас много, Тимур. Нас вдоль дорог да вдоль берега — не сосчитать. Он звал ласково, как ты сейчас звал. И мы шли. А потом платок на шею — и в бурьян, в камыш, в воду. Меня так и не нашли. Другого за меня взяли, чужого, поставили к стенке — и все спокойно спят. А я не сплю. Я хожу.

Лампа наверху делала свой оборот: раз-два-три. На третьем луче она вспыхивала белым — и я видел ее шею. Темную полосу поперек. След от того, чем душат.

— Ты не он, — сказала она. — Я знаю. Он давно землей стал. Но ты — живой. А живого так приятно позвать по имени и посмотреть, как он идет. Как все мы шли. — Она улыбнулась, и вода потекла у нее изо рта. — Пойдем, Тимур. Посмотришь, где мы лежим. Тут недалеко. Под волнорезом, между камней. Нас там много. Тебе понравится. Все находят свое место.

Она протянула руку. Мокрую. Синюю под ногтями.

Я пятился вверх по винтовой лестнице, а она шла за мной — не спеша, ей и не надо было спешить. Ступенька. Еще. Приемник внизу все повторял:

«И я буду с тобой».

На самом верху я прижался к лампе. Она обжигала спину. Женщина остановилась в двух шагах, там, куда луч бил ровно, и на третьем обороте ее лицо стало другим — старым, разбухшим, чужим.

— Открой окно, Тимур, — сказала она ласково. — Наверху ведь так высоко. Оттуда до воды — один шаг. А я подожду внизу, между камней. Я умею ждать. Меня ведь никто не считал.

Внизу грохнула нижняя дверь — та, что я запер. Сама. И по винтовой лестнице снизу поднялся запах стоячей воды. Много запаха. Слишком для одной.

Луч сделал оборот. Раз. Два.

Я до сих пор боюсь третьего.

Огонь не врет.

Это, пожалуй, единственное, что я усвоил за двадцать лет у печей. Люди врут. Бумаги врут — в справке одно, в жизни другое. Родня врет прямо над гробом, красиво, со слезой. А тысяча градусов не спорит. Что было мясом — станет пеплом, что было ложью — станет тишиной. В этом есть честность, которой мне не хватало на воле.

Я оператор кремационной печи. Новочеркасск, окраина, за старым кладбищем. Труба наша видна с трассы. Люди крестятся, проезжая, и жмут на газ.

Моя смена — ночная. Тихо. Гудит горелка — ровно, как холодильник в общаге. Я пью чай из термоса, крепкий, с тремя ложками, потому что от несладкого меня к утру мутит. И слушаю приемник. Осенью там часто крутят Шевчука.

«Что такое осень — это небо,
Плачущее небо под ногами».

Осенью нам везут больше обычного. И больше — невостребованных. Тех, кого находят вдоль насыпи, в лесополосе, в бурьяне у пригородных станций. Без документов. Иногда — женщину. Иногда — совсем молоденькую. Милиция составляет акт, полгода ждет, а потом отправляет к нам: сжечь, урну — в общий шкаф, номер вместо имени.

Я смотрел на них за эти годы столько, что научился не смотреть. Так проще. Профессия такая: чтобы работать с мертвыми, надо немного умереть самому. Самую малость. Ровно настолько, чтобы рука не дрожала, задвигая заслонку.

Он появился в конце октября. Пришел под утро, к пересменке, когда сторож дремлет. Немолодой, в сером плаще, в очках, с портфелем — такие носят снабженцы или учителя. Держался вежливо, тихо. Сказал, что из «конторы», по невостребованным. Я не удивился: ходят иногда всякие проверяющие.

Он встал рядом у смотрового окошка. Смотрел на пламя. И заговорил — тихо, спокойно, будто про погоду.

— Хорошо горит, — сказал. — Чисто. А то ведь в поле оно не так. В поле их дожди мочат, лисы таскают, следопыты топчут. Некрасиво. А тут — раз, и нет. Ни имени, ни счета. Будто и не было.

— Вы про кого? — спросил я.

— Про несчитанных, — он улыбнулся. — Про тех, кого никто не хватится. Их ведь много больше, чем в сводках. Женщину позовешь ласково, пойдет как миленькая, до самой посадки. Дорога вдоль путей — глухая. Электричка прогремит, и все. Я эти места хорошо знаю. Каждую посадку. Который год хожу.

Я отставил термос. В горле пересохло.

— Вы кто такой?

— Я? — он повернулся, и свет от печи лег ему на лицо снизу, красным. — Я тот, кто приносит вам работу. Вот эту, ночную, тихую. Вы жжете — я приношу. Мы с вами, считай, коллеги. Только вы прячете следы огнем, а я — землей да бурьяном. Долго прячу. Меня-то не поймали. Один раз чужого расстреляли вместо меня — и успокоились. — Он тихо, коротко засмеялся. — Люди любят, когда есть виноватый. Настоящий им не нужен.

Я попятился к тревожной кнопке. Он не двигался — просто смотрел, спокойно, как смотрят на воду.

— Не звоните, — сказал он мягко. — Ночь, сторож спит, до города далеко. Я ведь чего пришел. Хочу посмотреть, как это — до конца. Я всегда останавливался на середине. А тут — печь. Тут ничего не остается. Ни-че-го. — Он погладил холодный кожух заслонки, будто живое. — Мне бы попробовать. Хоть разок. Со стороны.

Я нажал кнопку. Она не сработала — где-то оборван провод, а может, я сам его недосмотрел. Сторож не проснулся. Приемник тянул свое:

«Осень, я давно с тобою не был.
В лужах разлетаются птицы с облаками».

Человек в плаще шагнул ко мне. Тихо. Вежливо. Как ходят те, кто умеет ждать годами.

— Не бойтесь, — сказал он. — Я аккуратный. Меня, знаете, сколько лет искали? И не нашли. И вас никто не хватится к утру. Вы ведь тоже… несчитанный. Один. Ночной. Идеально.

Я отступал в угол, к печи, спиной чувствуя ее жар. А он все говорил — ровно, ласково, — и в красном свете его очки горели двумя маленькими печами.

Труба над нами дымила в осеннее плачущее небо. Дым уходил к Дону, к посадкам, туда, где в бурьяне все еще лежали несчитанные. И ждали своей очереди.

Чучело — это честная ложь. Ты берешь смерть и делаешь вид, что ее не было.

Гаврила Петрович, у которого я учился в мастерской при зверосовхозе, повторял одно: хорошего таксидермиста видно по шву. Плохой прячет его на брюхе — там, где стыдно. Хороший ставит там, где никто не догадается искать. «Под мехом всегда шов, малыш. Всегда. Просто ты его не находишь».

Я живу за Наро-Фоминском. Поселок — семь улиц, одна колонка, магазин с решеткой на окне. Зимой темнеет в четыре. Снег ложится на крыши сараев, на поленницы, на будку у порога, где стоит чучело моей собаки — сдохла три года назад, я ее набил, гости шарахаются.

Пахнет у меня квасцами, солью, стружкой. И еще чем-то. Тем сладковатым, что не выветривается, сколько форточку ни держи.

Работаю по вечерам. Кассетник, разъезженная пленка, Цой.

«Тем, кто ложится спать —
Спокойного сна.
Спокойная ночь».

Стежок. Еще стежок. Игла входит легко, как в масло.

Он пришел в ноябре, когда уже стемнело. Постучал аккуратно, три раза. Немолодой, в очках с толстыми дужками, в чистом сером пальто, руки в перчатках. Голос тихий, вежливый — таким говорят библиотекари. Представился Эдуардом Аркадьевичем. Развернул тряпицу: ласка. Мертвая, свежая, ни царапины.

— Хочу, чтобы стояла на задних лапках, — сказал он. — Будто просит.

Нормальный заказ. Я взялся.

Потом он пришел еще. И еще. Всегда затемно. Приносил зверье — то белку, то горностая, — и всегда без единой ранки, будто засыпали. Я не спрашивал. Мало ли, ловит петлями. Многие ловят петлями.

За работой он любил стоять у меня за спиной. Смотрел на руки. Дышал ровно, чуть с присвистом. И говорил — тихо, монотонно, как воду льют.

— У вас хорошие руки. Терпеливые. Я тоже терпеливый. Я умею ждать. — Пауза. — Мальчишки нынче неосторожные. Гоняют на великах где попало, до самых сумерек. По лесопосадке, вдоль насыпи. Никто их не считает.

Я поднял голову. У магазина второй месяц висел листок: пропал подросток на велосипеде, синяя «Кама», четырнадцать лет. Уже третий по району за год. Участковый разводил руками — убегают, мол, в Москву, к цыганам, куда угодно.

Эдуард Аркадьевич поймал мой взгляд. Улыбнулся — одними губами, глаза за стеклами остались стеклянными.

— Красивый возраст, — сказал он. — Пока живое. Потом уже не то.

В декабре он попросил странное. Достал из кармана детскую варежку. Синюю, с оленем.

— Мне нужна поза, — сказал. — Точная. Рука, которая тянется. Вы можете сделать по руке слепок? Мне не для зверя. Для… памяти.

Меня как холодной водой под ребра плеснуло. Я сказал, что таким не занимаюсь, что устал, что пора закрывать. Он не обиделся. Аккуратно спрятал варежку. И, уже у двери, обернулся:

— Приходите завтра ко мне на дачу. За станцией, крайний участок у леса. Покажу коллекцию. Вы оцените шов. Я ведь тоже… любитель. У меня в погребе такое, чего вы в жизни не видели. Все стоит. Все как живое.

И ушел в снег, ровным шагом, не оборачиваясь.

Я не спал. Утром пошел — сам не знаю зачем. Может, чтоб убедиться, что старый дурак себе напридумывал. Крайний участок нашел сразу: черный дом, забор глухой, снег во дворе нетронутый, только одна цепочка следов вела к сараю. А из сарая в землю уходил бетонный лаз. Свежий бетон, аккуратный, ровный — работа человека, который любит, чтобы все было гладко.

В углу двора, под брезентом, стоял велосипед. Синяя «Кама». Рама детская, погнутая.

Я стоял и смотрел на этот велосипед, и в голове почему-то крутилось: под мехом всегда шов. Просто ты его не находишь.

За спиной скрипнул снег.

— А я вас ждал, — сказал тихий вежливый голос. — Проходите в погреб. Только осторожно, ступеньки скользкие. Я их специально не посыпаю — чтобы гости не торопились уходить.

Я не обернулся. Я слушал, как он подходит. Ровно. С присвистом. Терпеливо.

В доме, за черным окном, все еще крутилась пленка. Я слышал ее даже отсюда, сквозь снег и стены — или мне казалось.

«Тем, кто ложится спать —
Спокойного сна».

Щелкнула дверца погреба. Пахнуло тем самым — сладковатым, что не выветривается.

В круглосуточном на первом этаже пятиэтажки Людмила Петровна работала одна. С полуночи до восьми. Спальный район, окраина Твери, ни одной живой души: только фонарь мигает над остановкой да собаки где-то во дворах перебрехиваются друг с другом о своем, собачьем.

За двадцать два года за прилавком ее было уже нечем удивить. Пьяных видала. Гопников видала. Одного, помнится, гнала шваброй до самой автобусной остановки — и догнала.

А тут вот.

Первый нечеловек пришел в среду.

Три двадцать ночи. Лампа дневного света мигает — надо менять, все руки не доходят. Звякнул колокольчик над дверью. И к кассе, пригибаясь, чтобы не снести башкой стеллаж с чипсами, подошло нечто. Ростом с холодильник «Бирюса». Серое, мохнатое, с глазами как две фары дальнего света. Пахло от него мокрой псиной, погребом и почему-то — укропом.

Людмила подняла глаза от кроссворда. Опустила обратно.

— Спички есть? — спросило нечто. Басом, от которого задребезжали бутылки в холодильнике.

— Третья полка слева, — сказала она. — И хлеб не лапай. Написано же: руками не трогать.

Нечто послушно убрало лапу от батона. Взяло спички. Постояло, переминаясь, — половица под ним хрустела, как под мешком картошки.

— А ты... не боишься? — спросило оно почти обиженно.

— Милок, — Людмила отложила ручку. — Я на этой кассе такое видала, что тебе, лохматому, и не снилось. Плати давай. Двадцать три рубля.

Нечто вытащило из-под шкуры монету. Тяжелую, черную, с квадратной дыркой посередине — таких Людмила в жизни не держала. Положила в отдельную ячейку. Разберемся.

*

Дальше — пошло-поехало.

Выяснилось, что ее магазин стоит на каком-то стыке. Шов, как объяснила потом одна бабка — совсем крохотная, в платке, с глазами-угольками, приходившая за солью каждую пятницу. Место, где наш мир и тот, другой, притерлись друг к другу так плотно, что по ночам протекают. И весь этот протекший народ — лешие, banники, шишиги, кто-то еще, у кого и названия-то нет, — шел к единственному горящему окну в округе.

Потому что где еще в три ночи купить спички, соль и, простите, пельмени.

Людмила приспособилась.

Нечисть, оказалось, — покупатель смирный. Куда смирнее пьяных с соседней стройки. Не хамит, не ворует (почти), сдачу берет какую дают. Главное — установить правила. А правила Людмила Петровна умела ставить так, что и участковый завидовал.

Перечница на прилавке — «для тех, кто без денег, отсыпь соли, и вали». Мел под кассой — черту провести, если кто буянит. Иконка в углу — от одних, пучок сухой полыни над дверью — от других, порядок есть порядок, всем сестрам по серьгам.

[Так у нее завелась своя система. Не игровая — торговая. Кто платит черными монетами — тем товар с верхней полки, залежалый, который живым не продашь. Кто платит настоящими — тем свежее. Баш на баш.]

Жизнь наладилась. Даже выручка пошла: черные монеты, оказалось, старьевщик на рынке брал за настоящие деньги, думал — антиквариат. Ну и пусть думает.

*

Беда пришла в ноябре. Как всегда — под утро, в самую глухую смену.

Звякнул колокольчик. Но как-то не так звякнул — надтреснуто, через силу. И холодом потянуло — не с улицы холодом, а вот прямо изнутри, из-под пола, будто кто открыл дверь в вечную мерзлоту.

Вошел высокий. В человеческий рост, но неправильный — суставы гнулись не туда, и лицо было красивое, гладкое, восковое, как у манекена в витрине. Улыбался. Зубов было слишком много.

— Хозяюшка, — сказал он голосом сладким, как просроченный сироп. — А продай-ка мне порог.

— Чего?

— Порог. Твой. Тот, что нас держит. Я хорошо заплачу. — И высыпал на прилавок горсть монет, но уже не черных, а золотых, живых, они шевелились как жуки.

Людмила поняла. Не умом — нутром, тем самым, что двадцать два года чуяло вора раньше, чем тот протянет руку. Продай порог — и хлынет. Не смирная нечисть за спичками, а вот это вот. Гладкое. И тогда весь район, все ее пятиэтажки, все спящие в них люди...

— Не продается, — сказала она.

— Все продается, — улыбнулся восковой шире. Слишком шире. — У всего есть цена. Назови свою.

И вот тут Людмила Петровна сделала то, чего он не ждал.

Она не стала звать попов, не стала брызгать святой водой, не полезла за иконкой. Она сделала то, что делала тысячу раз с наглыми поставщиками, с проверяющими, с хамами, которые думали, что раз ночь — то можно.

Она улыбнулась в ответ. И взяла со стойки чековую ленту.

— Хорошо, — сказала она сладко. — Порог продам. Оформляем. Только у нас все честь по чести, с документами. Ваше полное имя? Настоящее. Для договора.

Восковой запнулся.

Потому что имя — настоящее имя — это единственное, чего такие, как он, отдать не могут. Отдашь имя — и ты уже в ее кассе, в ее тетради, в ее системе. А система Людмилы Петровны за двадцать два года не давала сбоев ни разу.

— Я... — он попятился. Улыбка поплыла, как воск у огня. — Мне не нужен договор.

— Без договора не отпускаю, — отрезала Людмила и щелкнула ручкой. — Фамилия? Имя? Или, — она чуть подалась вперед, и голос стал тем самым, от которого гопники бежали до остановки, — или порог не про твою честь, милок. Иди отсюда. Пока я полынь не сняла.

Он ушел. Задом. И колокольчик ему на прощанье звякнул — уже нормально, чисто.

*

К утру пришла бабка в платке. Взяла соль. Посмотрела на пустую ячейку с золотыми монетами — те к рассвету истаяли, как иней.

— Отшила, значит, — сказала бабка. Не спросила — сказала.

— Отшила, — Людмила уже мыла пол. — Ходят тут всякие. Порог им продай. Обойдется.

Бабка покивала. У двери обернулась.

— Он вернется, Петровна. Такие возвращаются. И в другой раз имя, может, и назовет — чужое. Ты гляди.

Людмила выжала тряпку.

За окном светало. Ехал первый автобус, пустой, желтый. Скоро сдавать смену Ленке, а Ленка ничего не знает и не должна, пусть спит спокойно, дуреха.

А Людмила посмотрела на свою полынь над дверью. На мел под кассой. На перечницу.

— Пусть возвращается, — сказала она пустому магазину. — Тетрадь новую заведу. Разлинуем.

Прачечная пряталась в подвале, за третьей дверью налево, и пахла всегда одинаково — хлоркой, сыростью и еще чем-то, чему Марина никак не могла подобрать слово. Не плесень. Скорее старая вода. Как в графине, который забыли на подоконнике на все лето.

Переехала она на Васильевский в феврале. После развода — что тут еще скажешь.

Квартира досталась крошечная, зато своя. Две комнаты, потолки под четыре метра, лепнина по карнизу, с которой при каждом хлопке двери сыпалась мелкая белая пудра. Стиралку поставить не вышло: проводка ветхая, электрик поцокал языком, повертел в пальцах оплавленную колодку и сказал — не рискуйте, милая, спалите дом. «А белье внизу стирайте, — подсказала соседка с пятого, Тамара Кирилловна, женщина с лицом строгой библиотекарши. — Прачечная общая. Ключ у дворника. Все туда ходят.»

Все.

Марина потом часто возвращалась к этому слову.

Первый раз ничего странного не случилось. Загрузила простыни, нажала кнопку, посидела на колченогой табуретке под гудение барабана, полистала телефон. Забрала теплое белье, поднялась к себе. Обычный вторник.

А вот на второй раз в корзине оказался лишний носок. Детский. Синий, махровый, с желтым цыпленком на пятке. Марина повертела его в руках — чужой, ясное дело. Кто-то до нее стирал, носок прилип к стенке барабана, она не заметила. Положила на подоконник у входа: пусть хозяин заберет. Так все делают. Есть даже негласное правило — забытое кладут на подоконник.

Через неделю носок все так же лежал на подоконнике. А в ее белье — новая находка. Мужской платок, отглаженный, с вышитыми в уголке инициалами. «П. С.» Синими нитками, аккуратно, крестиком. Старая работа; так теперь не вышивают.

Она разозлилась даже. Соседи совсем обнаглели — суют свое в чужую машину. Хотя постой. Машина-то стояла запертая на ее жетон, и запускала она сама, и загружала сама.

Ерунда, подумала Марина. Прилипло. Между барабаном и резинкой чего только не застревает.

Дальше — больше. Через раз, потом каждый раз. Кухонное полотенце с вышитым петухом. Пожелтевшая наволочка с монограммой. Байковая пеленка — из тех, в какие пеленали еще ее саму; Марина такую последний раз видела году в восемьдесят пятом, у бабушки, в комоде. Вещи были старые. Чистые, выглаженные будто вчера, но старые. И тянуло от них не порошком, а холодным утюгом и чем-то домашним. Хлебом? Нафталином? Она не разобрала.

Тамара Кирилловна, когда Марина заикнулась, посмотрела на нее поверх очков. «Милочка, какие пеленки. В доме, кроме вас, три пенсионерки да я. Дети тут не живут лет двадцать.» И ушла, поджав губы. Будто Марина сказала неприличное.

А в апреле пришла варежка.

Красная. Детская, на резинке, с белым оленем на тыльной стороне ладони — олень бежал, задрав рога, и одна петля белой шерсти у него на боку была спущена, оттого бок казался распоротым. Марина сидела на табуретке и держала варежку двумя пальцами, и подвал вокруг стал очень тихим. Гудения не было — машина давно отработала. Только капало где-то.

Эту варежку связала ей бабушка. В Свердловске. Зимой семьдесят девятого, к Новому году, из шерсти, которую распустили со старого дедова свитера. Марине было семь. Она потеряла одну на катке в парке Маяковского — сняла, чтобы завязать шнурок, положила на скамейку, а обратно уже не нашла. Ревела так, что бабушка потом связала новую, но олень на новой вышел другой, толще, и Марина ее не любила.

Тридцать три года назад. Другой город. Три тысячи километров.

Она сказала себе все, что можно сказать в таких случаях. Что красных варежек с оленями в семидесятые вязала половина страны — по одному журналу, «Работница», схема на развороте. Что память врет, особенно детская, особенно про потери. Что бабушка вязала их десятками — родне, соседям, в детский сад. Что где угодно могла всплыть точно такая же.

Почти помогло.

Не сошлось одно. У ее оленя, у того, потерянного, была спущена петля — ровно одна, на левом боку; бабушка обещала поднять и все не успевала, олень так и бегал с распоротым боком. И вот он, этот бок. Эта самая петля. Марина знала ее, как родинку на собственной руке.

Варежка была теплая. Не влажная после стирки — теплая, изнутри, будто ее только что стянули с руки. А когда Марина, сама не понимая зачем, поднесла ее к лицу, пахло не хлоркой и не сыростью. Пахло мандаринами, которые бабушка чистила ей на кухне под Новый год, откладывая дольки на блюдце с синей каемкой.

Внутри, зацепившись за резинку, лежал один детский волос. Светлый.

Марина в детстве была светленькая. Потом потемнела.

Она поднялась к себе, положила варежку на подоконник в прихожей. Утром варежки не было. И носка с цыпленком на подвальном подоконнике — тоже. И платка «П. С.». Ничего.

Стирать она теперь ездит в прачечную самообслуживания на Среднем проспекте. Далеко, неудобно, зато светло и никто ничего не забывает. А ключ от подвала так и висит у дворника на гвозде. Марина туда больше не ходит.

Хотя иногда, поздно вечером, снизу, из-под пола, слышно, как работает машина. Ровный, домашний гул. Кто-то стирает.

Все туда ходят.

Тбилиси начинается с запаха.

Сначала — теплый камень, нагретый за день, отдающий жар в сумерки. Потом — жареные хачапури из подвального окна, чей-то кофе на турке, серные бани от Абанотубани, тянущие своей тухловатой, честной вонью. И где-то поверх всего — вино. В этом городе вино не пьют. Им дышат.

Я приехал сюда сбегать. Классическая история: развод, тридцать восемь лет, ощущение, что жизнь — это поезд, из которого ты вышел покурить на глухом полустанке, а он взял и уехал. Друг сказал: «Леша, поезжай в Грузию. Там тебя починят». Друзья вечно знают, куда тебя послать.

Снял квартиру в Сололаки — старом квартале под горой Мтацминда, где дома стоят, привалившись друг к другу, как пьяные после застолья, где резные балконы висят над улицей на честном слове и ржавых кронштейнах, где в каждом парадном — витражи, потрескавшиеся, но живые, и лепнина осыпается тебе на плечи, как перхоть уходящей эпохи.

Двор нашел случайно. Свернул с улицы Галактиона Табидзе в подворотню — просто чтобы срезать. И встал.

Двор был колодцем. Высокие стены со всех сторон, наверху — квадрат неба, а внизу, куда солнце не доставало никогда, рос инжир. Огромный, старый, с листьями, как ладони. Под ним — женщина, склонившаяся над чем-то в земле.

Квеври. Я потом узнал слово. Глиняный кувшин в человеческий рост, закопанный по горло в землю, — в таких грузины делают вино восемь тысяч лет. Она снимала с горловины плоский камень, и оттуда шел дух — забродивший, темный, живой.

— Заблудились? — спросила она по-русски. Без акцента почти. Обернулась.

Лицо. Как описать лицо, из-за которого перестаешь дышать? Никак. Все слова — вранье. Скажу только: ей могло быть тридцать, могло быть пятьдесят, и это не имело значения, потому что такие лица не стареют, они просто накапливают. Тамрико. Так ее звали.

— Срезал, — сказал я честно.

— Никто не срезает через мой двор случайно. — Она вытерла руки о фартук. — Раз пришел — попробуй. Плохая примета — уйти от квеври, не выпив.

Вино было оранжевым. Не белым, не красным — янтарным, мутноватым, терпким, с горчинкой, будто в него добавили осень и немного печали. Я пил, а она смотрела. И говорила про город.

Про то, что Тбилиси значит «теплый» — из-за серных источников, на которых его и построили. Про царя Вахтанга, чей сокол упал в кипящий ручей. Про то, что этот двор помнит и персов, и русских, и советскую власть, и всех, кто клялся тут в любви, а потом уезжал.

— Все уезжают, — сказала Тамрико. — Тбилиси — город, из которого уезжают. Он к этому привык.

Я остался до утра. И на следующий день. И через день.

Мы гуляли. Она водила меня по местам, которых нет в путеводителях. На Мейдан, старую площадь, где сходятся все дороги. Вверх по канатке к крепости Нарикала, откуда весь город лежит как на ладони — крыши, ржавые и красные, купола Метехи, мутная Кура внизу, режущая город надвое. В подвальные винные, где старики играют в нарды и молчат так, что это красноречивее любой беседы. В пекарню, где хлеб тонэ достают из глиняной ямы прямо из огня, обжигаясь.

По вечерам возвращались в ее колодец без солнца. Она готовила — чахохбили, пхали, что-то еще, названий не выговорить. Разливала вино из квеври. И произносила тост.

Грузинский тост — это не «ну, будем». Это поэма. Она говорила долго, нараспев, глядя мне в глаза, и я не понимал ни слова, но чувствовал, как эти слова оборачиваются вокруг меня, виток за витком, как лоза вокруг подпорки.

— Что ты сказала? — спрашивал я.

— Потом переведу. — И смеялась.

Я влюбился так, как в тридцать восемь уже не думал, что умею. Не мягко — обвально. Будто во мне что-то починили и сразу сломали заново, но по-хорошему.

А через месяц надо было ехать. Виза, работа, вся эта серая механика жизни, которая всегда напоминает о себе в самый неподходящий момент.

В последний вечер она налила особое вино. Из отдельного квеври, того, что стоял глубже всех, у самого корня инжира.

— Сегодня переведу тост, — сказала Тамрико. — Тот, что говорю тебе каждый вечер.

И перевела.

«Пью за то, чтобы ты помнил меня, когда меня нельзя будет забыть. Чтобы искал мое лицо в каждой женщине и не находил. Чтобы вино на твоем языке всегда было горьким, потому что сладкое ты выпил здесь. Я не отпущу тебя, любимый. Просто ты уедешь, а любовь останется тут, в земле, под инжиром, и будет тянуть тебя назад до последнего вздоха. Гаумарджос».

Я засмеялся. Красиво же. Поэтично.

Она не смеялась.

Уехал я на рассвете. И вот тут началось.

Питер встретил серостью. Работа встретила отчетами. А во мне поселилась Кура — мутная, разрезающая надвое. Я жил и одновременно тек назад, к тому двору. Каждая женщина на улице на секунду становилась Тамрико — поворот головы, линия шеи — и не становилась, и это было как маленькая смерть, по сто раз на дню.

Вино я пить не могу. Любое — горькое. Официанты меняют бутылки, извиняются, я киваю: да-да, испортилось. Не испортилось. Это язык помнит то, оранжевое, из-под инжира, и все остальное для него — уксус.

Я вернулся в Тбилиси через полгода. Конечно, вернулся. Свернул с улицы Галактиона Табидзе в ту подворотню.

Двора не было.

То есть двор был — колодец, стены, квадрат неба. Но инжир спилен под корень, квеври выкопаны, земля разровнена. Пусто. Старуха-соседка, развешивавшая белье на балконе, глянула вниз.

— Тамрико? — переспросила она, когда я показал фото. Перекрестилась по-грузински, справа налево. — Слушай, генацвале, тут никакой Тамрико двадцать лет нет. Была одна, да. Вино делала. Хорошее вино, злое. Мужчины к ней ходили, а потом... — Она махнула рукой. — Уезжали и возвращались. Все возвращались. Один так и умер тут, под инжиром сидел, вина просил. Ее давно нет. А двор с тех пор пустой стоит. Никто квартиру не берет. Говорят, слышно, как она тост говорит по ночам.

Я снял ту самую квартиру. Живу тут теперь.

По ночам действительно слышно. Тихий, певучий голос из-под земли, оттуда, где был инжир. Я не понимаю ни слова — но ведь я уже знаю перевод, да?

Она прокляла меня на вечную любовь. Я долго не мог понять, за что. А потом сообразил: не за что. Просто она умеет любить только так — насмерть, наглухо, в глиняном кувшине под корнем, на восемь тысяч лет. По-другому в этом городе вино не делают.

Сегодня я выкопаю двор. Найду тот квеври, глубокий, у корня.

В конце концов, плохая примета — уйти от квеври, не выпив. А я, кажется, наконец готов допить.

Гаумарджос, Тамрико. За то, чтобы не отпускала.

Туман не приходит сам. Его прядут.

Это в Комяге знал каждый — от сопливого пацаненка, что таскал Марре сушеную камбалу за медяк, до старухи Веды, которая давно забыла собственное имя, а вот про туман помнила твердо: заказывать за три дня, платить вперед. И не деньгами. Деньгами такое не берут.

Марра сидела у окна и слушала море.

Оно у нее теперь было серым. Все серым — и небо, и мокрые кровли, и собственные руки на коленях. Красное ушло первым, лет двадцать назад, когда она затянула пеленой весь пролив, чтобы рыбацкие лодьи проскочили мимо мели в шторм. Красное — это была кровь, закат и ее же губы в зеркальце. Ушло, и ладно. Потом сдало зеленое: трава на дюнах, тина в отлив, глаза покойной матери. За ним желтое — свечное пламя, песок, желток в миске поутру. Каждый большой туман забирал по цвету. Насовсем. Такая плата, кто ж спорит.

Осталось два. Синее и серое.

Веретено у нее было из китового уса — тяжелое, теплое даже в стужу, будто внутри до сих пор жила та рыбина. Марра брала нить прямо из утренней мороси; пальцы знали, где морок гуще, там его и тянули, как шерсть из кудели. Смачивала в плошке с морской водой. Кормила колесу. И оно начинало гудеть — низко, на одной ноте, — а из-под него выползал туман и шел туда, куда она велела. К проливу. К берегу. К чужим парусам.

На веретене всегда спал кот. Черный, драный, без пол-уха. Звали его никак — просто Кот. Примета была такая: пока мурлычет — туман держит, сойдет с колеса — рвется. Марра сама уже не помнила, кто кому служит.

Ее не благодарили. Нельзя. Скажешь туманщице «спасибо» — и в следующий раз она спрядет тебе такую хмарь, что своей ладони не разглядишь. Вместо слов на подоконник ставили блюдце молока. Молоко пил Кот. Марру это устраивало.

В ту осень пришел Гудим, староста. Мокрый до нитки, с непокрытой головой — а к туманщице без шапки не ходят, дурная примета, значит, совсем прижало.

— Сонец сожгли, — сказал он с порога. Не поздоровался. И правильно.

Марра молчала. Сонец — это две дюжины дворов вниз по берегу. Там жила ее крестница.

— Серые с полудня, — Гудим сел, не спросив. — Не как обычно, Марра. Не три лодьи. Флот. Весь мыс в парусах. К нам придут по большой воде, через два дня. — Он смотрел в пол. — Нужен туман на всю бухту. Не на пролив. На все.

Вот оно.

На пролив она пряла и раньше. На всю бухту — никогда. Столько нити разом... Марра знала, чем платят за столько. Синим. Последним, что у нее было живого. Спрядешь эту хмарь — и мир станет пеплом. Весь. До конца дней — одна зола вместо неба, вместо моря, вместо всего.

— Ну? — Гудим поднял глаза.

— Уйди, — сказала она. — Приходи завтра в ночь. И принеси мне синего. Хочу наглядеться.

Он принес. Клубок крашеной пряжи — васильковой, цвета того самого, что скоро уйдет. Дурень. Но добрый дурень. Марра весь следующий день просидела с этим клубком в руках, у окна, и смотрела на воду. Синяя-синяя, аж до ломоты в глазах. Она запоминала. Складывала в память, как складывают на зиму дрова, — впрок, потому что зима будет долгая. Дольше некуда.

Вспомнила ленту крестницы. Небо после дождя. Васильки за баней. Глаза — а вот чьи глаза были синими, уже и не вспомнить, столько лет.

К ночи спустился туман — обычный, морской, не ее. Пришел сам. Море дышало холодом.

Марра вынесла веретено на обрыв.

Кот пошел следом, сел рядом, обернул лапы хвостом. Она поставила плошку, зачерпнула из бочки соленой, размочила первую нить. И начала.

Гудела кость. Тянулась морось. Из-под колеса поползло — сначала струйкой, потом рекой, потом морем в море, — и Марра гнала эту белесую тьму вниз, на воду, на всю ширь бухты, шире, еще шире. Руки горели. Спина одеревенела. Кот мурлыкал так, что дрожал камень под ним.

Синее уходило.

Она чувствовала это — не глазами, а как отходит зуб: тянет, тянет, и вот пусто. Море впереди сперва потускнело. Потом лужи стали свинцовыми. Потом васильковый клубок у ног сделался просто светло-серым комом. Все — серым. Ровным, мертвым, будто мир присыпали пеплом из остывшей печи.

— Держи, Кот, — прохрипела она. — Держи, милый.

Он держал.

К рассвету туман лег такой, что и своей вытянутой руки было не различить. Где-то во мгле, у Кошкиных камней, заскрежетало дерево о гранит. Раз. Другой. Крик. Еще скрежет. Чужие ткнулись в скалы вслепую, растеряли строй, и большая вода, что несла их к деревне, теперь несла на камни. Кто уцелел — повернул назад, в открытое. Комягу они так и не нашли. Проплыли мимо, в десяти саженях, и не увидели.

Марра сидела на обрыве и не видела тоже. Но по-другому.

Рассвело. Туман стал редеть — сам, ей уже не надо было его гнать. Проступила бухта. Пустая. Ни одного чужого паруса.

Серая вода. Серое небо. Серые дюны, серый Кот, серые ее руки.

Она долго смотрела туда, где вчера было синее. Помнила его — так ясно, что почти видела. Васильки. Ленту. Небо после дождя.

На подоконнике дома, за спиной, кто-то уже поставил блюдце молока. Не поблагодарив. Как положено.

— Ну вот, — сказала Марра пустой бухте. — Серо. Зато живы.

Кот потерся о ее ладонь. Теплый. Тепло у нее пока не отняли.

И то хлеб.

Викентий Павлович не доверял шариковым ручкам. Тридцать два года за прилавком аптеки номер четыре, что на Октябрьском проспекте, и за эти годы он вывел для себя закон, простой, как таблица умножения: чернила не врут, а паста — врет. Чернила впитываются в бумагу, стареют вместе с ней, выцветают заодно. Паста лежит сверху. Чужая, наглая, отдельная.

Псков в ноябре — это когда с Великой тянет мокрым холодом, и фонари горят вполнакала, будто им самим неохота светить. Викентий Павлович запирал кассу, наливал чай (тот всегда остывал — провизор забывал про стакан, увлекшись очередным рецептом) и раскладывал розовые бланки в отдельную папку. Розовый бланк — для сильнодействующего. Морфин, люминал, все то, чем можно и лечить, и калечить, смотря по руке.

И вот тут началось.

Женщина приходила по четвергам. Аккуратная, лет сорока пяти, в драповом пальто и перчатках — тонких, лайковых, не по погоде. В такой ноябрь люди носят вязаное, а она щеголяла лайкой, будто на прием собралась. Приносила рецепт. Забирала лекарство. Платила из потертого кошелька с бронзовой защелкой — всегда из одного и того же.

Первый раз он не обратил внимания.

Во второй — задумался.

К пятому разу Викентий Павлович уже знал наизусть: рецепты выписаны на разных больных. Тетка на Запсковье. Дядя на Завеличье. Свекровь где-то у вокзала. Все пожилые, все на сердечное да на снотворное, и подпись стояла одна: доктор Свенцицкий, участковый терапевт с Рижского.

Почерк доктора провизор знал, как свой собственный. Свенцицкий писал размашисто, чернилами, буквы заваливал влево, а цифры выводил четко — старая гимназическая выучка. «0,05» у него всегда было именно «0,05». Аккуратный ноль, запятая, пятерка.

А на этих бланках стояло «0,5».

Понимаете разницу? Ноль целых пять сотых — и ноль целых пять десятых. В десять раз. Разница между «уснет до утра» и «не проснется».

Викентий Павлович поднес бланк к лампе. Наклонил так, чтобы свет лег вдоль бумаги. Вот оно: основной текст — чернила, живые, впитавшиеся в волокно. А запятая после пятерки... нет. Не запятая. Хвостик у пятерки удлинен и дописан — пастой. Кто-то превратил «0,05» в «0,5», дорисовав шариковой ручкой лишний штрих и сместив, будто ненароком, запятую. Одно движение кисти. Один лишний ноль по смыслу — и десятикратная доза.

Он положил бланк. Отхлебнул чай. Дрянь, конечно; он и горячим был дрянь, что уж про холодный.

Теперь — думать.

Доктор Свенцицкий ни при чем: рецепты его честные, это правки поверх. Значит, кто-то берет настоящий бланк с настоящей подписью — и дорисовывает дозу. Кто имеет доступ к чистым бланкам за подписью врача? Регистратура. Или сам больной, если рецепт выдан на руки заранее, впрок. Или тот, кто «ухаживает» за больным и бегает вместо него в поликлинику.

Викентий Павлович вспомнил лайковые перчатки. И то, как женщина ни разу не сняла их у прилавка. Ни разу. Даже когда возилась в кошельке с мелочью — неудобно же в перчатках, — а не снимала.

Отпечатки. Она берегла бланки от своих пальцев.

Он поднял старые корешки. Сверил адреса «больных» с тем, что помнил, что слышал по городу, что судачили бабки у входа. Тетка на Запсковье — умерла в сентябре. Дядя на Завеличье — в октябре. Свекровь у вокзала — на той неделе, отпевали в Дмитриевской. Все — через месяц-полтора после того, как женщина в лайке забирала снотворное. Все — одинокие старики. И всех, если копнуть, объединяла, надо думать, одна заботливая наследница. Одна племянница, что «досматривала».

Пенсии. Комнаты. Гробовые, отложенные на сберкнижку.

Викентий Павлович не был сыщиком. Он был провизором, который тридцать лет отмерял чужую жизнь по каплям и знал цену лишнему нолю лучше любого следователя. Он сел и написал в милицию. Спокойно, по пунктам: бланки, паста поверх чернил, даты смертей, лайковые перчатки. Приложил три поддельных рецепта, что придержал в папке.

А в четверг она пришла снова.

С самым крупным заказом. Люминал, и много. Новый «больной» — некий пенсионер с улицы Труда, восемьдесят один год, живет один. Бланк, подпись Свенцицкого, и знакомый хвостик у пятерки, дорисованный пастой.

— Что-то долго вы сегодня, — сказала она через стекло. Голос ровный. Перчатки на месте.

— Сверяю дозировку, — ответил Викентий Павлович, не поднимая глаз. — Тут ведь как: ошибешься на один ноль — и человека нет.

Она замерла. На один только миг. Но он поймал этот миг — как рыбак ловит момент, когда леска пошла в глубину.

— Так исправьте, если ошибка, — сказала она тихо.

— Уже исправляют, — сказал он и посмотрел мимо нее, в окно.

У аптеки, под фонарем, что горел вполнакала, стояли двое в штатском и грелись, топая ногами по мерзлому асфальту. Ждали, когда она выйдет.

Кошелек с бронзовой защелкой щелкнул в последний раз. Люминала она в тот вечер так и не получила.

...Потом, когда все отгремело, следователь спросил провизора: как он-то догадался, когда врачи, родня, соседи — никто?

Викентий Павлович пожал плечами и налил себе чаю. Свежего.

— Паста лежит сверху, — сказал он. — А чернила живут в бумаге. Она думала, что дорисовала один лишний ноль. А дорисовала себе срок.

Чай в тот раз он выпил горячим. Единственный раз за тридцать два года. Заслужил.

В Калининграде дожди идут боком.

Не сверху — сбоку, как будто кто-то там, за низким балтийским небом, наклонил ведро и забыл выправить. Я вышел из поезда на Южном вокзале, поднял воротник и сразу понял: три дня тут — это много. Слишком много для человека, который приехал за камнями.

Я оценщик. Работаю на аукционный дом в Питере, специализация — балтийский янтарь, инклюзы, довоенные коллекции. Скучная профессия для тех, кто не понимает; для меня — единственный способ держать в руках время. Внутри хорошего инклюза застыл комар, которому сорок миллионов лет. Он летел куда-то. У него были планы. Смола не спросила.

Ее звали Ядвига. Немецкое имя, литовская кровь, паспорт российский — обычная калининградская история, где все национальности перемешаны, как в старом буфете. Жила она на улице Тельмана, в доме с башенкой, из тех, что немцы строили на века, а мы потом красили в желтый и вешали спутниковые тарелки. Второй этаж. Дверь открыла до того, как я нажал звонок.

— Вы за янтарем, — сказала она. Не спросила.

Первое, что я подумал: ей лет сорок. Второе: нет, тридцать. Третье я не подумал, потому что она отступила в глубину квартиры, и мне пришлось идти следом, а следить за мыслями и за такой женщиной одновременно — задача не для оценщика.

Квартира пахла воском и чем-то еще. Гвоздикой? Нет. Тем запахом, что бывает в костелах после службы, когда прихожане ушли, а Бог вроде как остался подышать.

Коллекция лежала на бархате. Хорошая коллекция. Я даже присвистнул — не удержался. Тридцать два инклюза, довоенная опись на немецком, ящерица в одном из кусков, целая, с растопыренными пальчиками, будто ее выключили посреди бега. Такое я видел раз в жизни, в Гданьске, за стеклом, под сигнализацией.

— Откуда? — спросил я.

— От прабабки. — Ядвига села напротив, подперла щеку. — А ей — от того, кто ее любил. Он собирал. Думал, если насобирает достаточно времени, оно его отпустит.

— Отпустило?

Она улыбнулась. У нее была странная улыбка — как трещина в том самом янтаре: сначала кажется дефектом, а приглядишься — там целый мир.

— Он до сих пор ее ждет. На Верхнем озере. Каждый вечер.

Я решил, что это фигура речи. Балтийские женщины любят говорить загадками — климат такой, туманный, слова в нем набухают, обрастают смыслами. Я назвал цену. Хорошую цену. Она не торговалась, и это должно было меня насторожить — люди, которые не торгуются за деньги, торгуются за что-то другое.

— Оставайтесь на чай, — сказала Ядвига. — Дождь.

Дождь.

Мы пили чай, потом не чай. За окном сползали по стеклу косые струи, размывали желтые фонари в длинные мазки. Она рассказывала про город — как про живого человека, у которого свои болезни и привычки. Про то, что Кенигсберг под нами никуда не делся, просто ушел вглубь, в подвалы, в засыпанные каналы, и в дождь поднимается — можно услышать, если стоять на Медовом мосту и молчать.

— Хотите, покажу, где похоронен Кант? — спросила она в полночь.

Мы шли под одним зонтом, который не спасал. Кафедральный собор на острове Канта плыл в тумане, подсвеченный снизу, огромный, кирпичный, единственный уцелевший зуб в разбитой челюсти старого города. У портика — та самая могила, аркада, колонны. Ядвига положила ладонь на мокрый камень.

— Он тоже никуда не спешил, — сказала она. — И его никто не отпустил.

Тут бы мне уйти. Честное слово. В груди что-то дернулось — не от страха, скорее как рыба на крючке, когда она еще не знает, что попалась, но уже чувствует чужую волю на другом конце лески.

Я не ушел. Я ее поцеловал.

Вкус был — соль и гвоздика, и еще та самая церковная пустота, которую невозможно описать, только почувствовать однажды и потом искать всю жизнь.

Утром ее не было. На подушке рядом лежал кусок янтаря — мутный, некрасивый, без инклюза, самый дешевый из всей коллекции. И записка. Готическим, почти нечитаемым почерком: «Держи в левой руке, когда станет невыносимо. Прости».

Я уехал в тот же день. Коллекцию, кстати, забыл — так и лежит, наверное, на бархате. Впервые в жизни оценщик забыл товар на два миллиона. Меня уволили. Мне было все равно.

Потому что случилось вот что.

Я вернулся в Питер, к своей нормальной жизни, к своей нормальной девушке Кате, которая варила нормальный кофе и не рассказывала про подземные города. И понял, что не чувствую ничего. Пустота. Ровная, гладкая, как балтийский штиль перед штормом. Катя говорила — я кивал. Катя плакала — я подавал салфетки. Внутри — ничего. Все тепло, вся способность любить осталась там, на улице Тельмана, вложенная в чужую ладонь, как комар в смолу.

А по ночам приходило другое.

Невыносимая, выламывающая ребра тоска по женщине, которую я знал восемь часов. Не любовь даже — любовь мягче. Это была зависимость, голод, ломка. Я вставал, брал тот дурацкий мутный камень в левую руку — и отпускало. На час. На два. Потом снова.

Я гуглил ее. Ядвига с улицы Тельмана. Ничего. Позвонил риелтору — квартира с башенкой три года стоит пустой, хозяйка умерла, наследников нет. Я показал риелтору фото, которое все-таки успел сделать той ночью, у собора. Он долго смотрел.

— Это она, — сказал он. — Но, слушайте, это фотография с ее похорон. Стояла у гроба. Только там она старая совсем была, а тут...

Тут я положил трубку.

Прошло два года. Я живу в Калининграде теперь. Снял комнату на Верхнем озере — том самом, помните, где кто-то до сих пор кого-то ждет каждый вечер. Каждый вечер я тоже прихожу. Стою у черной воды, в которой отражаются желтые окна и косой дождь, держу в левой ладони мутный янтарь.

Она прокляла меня на вечную любовь. Я понял это не сразу. Проклятие ведь не в том, что любишь — а в том, что не можешь перестать. Что весь остальной мир становится инклюзом: красивым, застывшим, мертвым. Живая — только тоска.

Вчера камень в моей ладони треснул.

Внутри, где раньше была мутная пустота, оказалось что-то темное. Крохотное. С растопыренными пальчиками, будто выключили посреди бега.

Я смотрю на это уже сутки. И, кажется, начинаю понимать, кого именно она собирала все эти сорок миллионов лет.

Сегодня вечером опять пойду к озеру. Дождь обещали. В Калининграде дожди идут боком — я говорил? Как будто кто-то наклонил небо и забыл выправить.

Я жду ее. Я буду ждать. Долго. Дольше, чем захочу.

Возврат — работа для терпеливых. Игорь терпел восьмой год.

За стойкой рекламаций магазина «Электрон» он выслушивал людей, у которых сломалось все: чайники, ноутбуки, отношения с миром. Приходили с чеком — уходили, если повезет, с ощущением, что их наконец услышали. Слушать он умел. За это, собственно, и держали.

Помогал «Реплей».

Штука простая. Подключаешь тариф — тебе в ухо ставят капельку, «горошину», и раз в сутки можно отмотать любой разговор на десять секунд назад. Собеседник ничего не помнит из того, что ты сказал в первый раз. Ты, между прочим, тоже. Так и придумано — чтобы не грызло потом. Ляпнул грубость, откатил, сказал по-людски — и живи дальше чистенький, будто и не было ничего.

Единственная закавыка: в момент отката тихо цвиркает и мигает огонек над ухом. Закон такой, потребительский. Чтобы человек знал, что его, значит, переиграли. Хотя огонек этот замечают редко. Слишком быстро, слишком мелко.

Дети замечают.

У детских «Реплеев» вместо огонька — счетчик. Каждый откат пишется в журнальчик, чтоб родители не химичили с воспитанием. Соня знала про этот счетчик все, что вообще можно знать одиннадцатилетнему человеку про несправедливость мира.

В то воскресенье Игорь готовился как к экзамену.

Марина написала во вторник, сухо, по делу: они с Костей переезжают в Липецк, Костю зовут начальником участка, зарплата, служебная квартира, все серьезно. Соню, естественно, с собой. «Ты поговори с ней сам. Она психует». И смайлик не поставила — а раньше ставила, из вежливости.

Весь день он держал откат в кармане. В прямом смысле — палец то и дело нащупывал сенсор на дужке. С утра пришел злой мужик с феном, орал, что фен «дует холодным назло». Игорь чуть не сорвался, чуть не сказал про руки, которые не из того места. Но сдержался. Без «Реплея». Приберег.

К обеду — женщина с возвратом мультиварки, без чека, без коробки, с одними претензиями. Тоже стерпел.

К вечеру суточный откат был цел, нетронут, как последняя купюра в кошельке перед зарплатой. Игорь берег его для Сони. Он представлял себе это так: она спросит что-нибудь острое, он сначала брякнет от неожиданности, а потом — раз! — отмотает и скажет правильно. Мудро. По-отцовски. Чтобы она запомнила отца, который знает нужные слова.

Встретились на «Электрозаводской», поехали к нему. Панелька, девятый этаж, вид на другую панельку и кусочек депо, где по ночам гремят составы. Он налепил пельменей — не сам, из пачки, но хоть варил старательно, снимал пенку.

Ели молча. Соня возила пельмень по тарелке, как двигают шашку, не решаясь пойти.

— Пап.

— М?

— А если я не поеду в этот Липецк?

Вилка у него в руке стала вдруг очень тяжелой.

— В смысле — не поедешь.

— В смысле останусь. С тобой. — Она не смотрела на него, смотрела в окно, где загорались чужие кухни. — Костя нормальный, но он не... И школа там, я никого не знаю, и вообще. Можно?

Вот оно. То самое, к чему он готовился и к чему не был готов ни на грамм.

И он ответил.

Ответил быстрее, чем подумал — так всегда и вылетает самое настоящее. Что-то про то, что у него смены сутки через двое, что бабушки нет, что борщ он не умеет, что мужику одному девочку-подростка... Он не помнит точных слов. Помнит только ужас на ее лице — короткий, как вспышка, — оттого что папа, кажется, сейчас скажет «нет».

И он нажал.

Палец сам. Тихий цвирк, мигнул огонек.

Десять секунд отмотались. Соня снова спросила — те же слова, «можно?», снова глядя в окно. А он теперь был готов. Он сказал ровно, тепло, правильно:

— Солнышко, давай не будем сгоряча. Мы все обсудим — и с мамой, и втроем. Ты для меня самое главное, слышишь? Мы найдем, как лучше.

Хорошо сказал. Гладко. По методичке хорошего отца.

Соня повернулась от окна. Посмотрела на него — долго, внимательно, как смотрят на ценник, где цифра не сходится.

— Пап. Ты переиграл.

В груди у него что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Что? Нет, я...

— Огонек мигнул. — Она сказала это спокойно, без обиды, и от спокойствия было хуже. — У меня в приложении видно. У детей всегда видно, ты забыл?

Он забыл.

Он сидел и молчал, и пельмени остывали, и депо где-то далеко лязгнуло сцепкой.

— А что ты сказал в первый раз? — спросила она.

— Соня, я...

— Просто скажи, что ты сказал сначала. До того как переиграл.

И тут до него дошло. Медленно, как холодная вода в ботинок.

Он не помнил.

В этом же вся суть тарифа — свои первые слова забываешь. Чтоб не грызло. Он отматывал сотни раз на работе и никогда, ни единого раза не пожалел о забытом. А сейчас сидел и рыл в голове пустоту, где только что была его собственная, живая, перепуганная правда — и ничего. Дырка. Аккуратно вырезанная дырка на том месте, где он был настоящим отцом ровно одну секунду.

— Я не помню, — сказал он. Впервые за день — без всякой заготовки. — Соль. Я правда не помню.

Соня кивнула. Как будто именно этого и ждала.

— Я хотела тот, — сказала она тихо. — Первый. Мне не нужно, чтоб красиво. Мне нужно было, что ты правда думаешь. Даже если «нет».

Он смотрел на нее и понимал, что восемь лет учился говорить правильные слова чужим людям через прилавок — и разучился говорить неправильные своему единственному человеку.

Откат на сегодня был потрачен. Один в сутки. Больше нельзя.

— Соня, — сказал он. — Спроси еще раз. Пожалуйста. И я отвечу как есть. Без этой штуки — ее все равно уже нет до утра. Просто как думаю.

Она помолчала. Потом снова отвернулась к окну — так ей, видно, было легче.

— Пап. Можно я останусь с тобой?

И он сказал.

Сказал коряво, длинно, перебивая сам себя; что боится — до икоты боится, что не справится, что борщ и правда не умеет, но научится, черт с ним, с борщом; что не знает, как это — растить ее одному, но что без нее эта квартира — просто бетонная коробка над депо; что решать все равно им втроем, и по-честному, но если по нему, по одному только Игорю — то оставайся, Сонька, оставайся, я тебя очень хочу оставить.

Плохо сказал. Совсем не по методичке.

Соня отвернулась от окна. И вот теперь — улыбнулась.

Ночью, когда она уснула на его кровати, а он стелил себе на кухне, Игорь достал телефон. Нашел «Мои подписки». Тариф «Реплей», автопродление, спишется третьего числа.

Палец завис над «Отменить».

За окном прогремел состав — длинный, ночной, куда-то на юг. Может, и на Липецк.

Он нажал.

Огонек над ухом мигнул в последний раз — и погас. И мир вокруг стал вдруг оглушительно, страшно, прекрасно неотматываемым.