Лента контента

Вот говорят: касса самообслуживания — это, гражданин, прогресс и полная тебе свобода. Сам пробил, сам заплатил, сам себе голова, очереди никакой. Врут, братцы мои. Я через эту самую кассу с целым магазином рассорился, честь свою при всем народе отстаивал — и вышел на улицу, извиняюсь, жуликом. По мнению машины. Из-за двух бананов да пакета за семь рублей.

А началось-то культурно.

Зашел я в магазин за кефиром. И еще — черт меня дернул — за бананами. Стою, значит, у ленты, а живых-то касс всех две, и обе с очередью до самых холодильников. Зато сбоку — целый строй машин. Блестят. Пустые. И барышня при них ходит, молоденькая, на груди бляха: «Кристина. Всегда рада помочь».

«Мужчина, — говорит эта Кристина, — проходите к свободной, я подскажу».

Подскажет. Мне. Я, братцы, в свое время накладные заполнял, я на арифмометре считал быстрее иного бухгалтера. А тут — коробка с экраном. Тьфу.

«Благодарствую, барышня, — говорю с достоинством. — Сам управлюсь. Чай, не маленький».

Вот на этом «сам» вся история и споткнулась.

Кефир прошел гладко. Пикнул — и лежит себе в зоне, честно лежит. Осмелел я. Приложил бананы. И тут машина — женским, вкрадчивым таким голосом — мне и заявляет: «Поместите товар в зону взвешивания».

Ну я и поместил. Со всем усердием.

«Неопознанный товар в зоне контроля. Ожидайте сотрудника».

Красная лампа сверху — мырг, мырг. Будто я не бананы кладу, а, извиняюсь, кассу граблю.

Я бананы снял. Положил снова. Помягче. Как ребенка в люльку.

«Неопознанный товар в зоне контроля».

За спиной у меня к этому времени уже дышат. Дама с кефиром в корзинке — не с моим, со своим — переступает с ноги на ногу и вздыхает так протяжно, будто я ей всю жизнь загородил.

«Гражданка, — говорю, — не напирайте. Тут техника капризничает. Не я».

«Так вы позовите девушку».

Звать девушку! Легко сказать. Позвать девушку — это, братцы, значит расписаться: не сдюжил, дескать, дед. Не мужское дело — руки вверх при первом же банане.

«Я, — отвечаю, — сам».

И давай на экран пальцем тыкать. А там кнопок — как звезд на небе. «Товары на развес». «Фрукты». «Банан». Ткнул в банан. Она мне: сколько штук. Два, говорю. То есть пальцем — два. Она опять: поместите товар. Помещаю. Она опять красным мигает и голосом, уже, по-моему, с издевкой: неопознанный, мол.

Неопознанный. Это банан-то. Который весь свет опознает.

«Кристина!» — не выдержала дама с кефиром.

Подплыла Кристина. Улыбается — а меня от этой улыбки в жар.

«Мужчина, вы бананы сперва положили, а потом взвешивать стали. А надо наоборот. Она их и не видит».

Не видит. Он их не видит! Я, дурак старый, полдня перед слепой машиной бананами тряс, а она их, оказывается, не видит.

Кристина двумя пальчиками — тюк, тюк. Зелененький свет. «Оплата картой». Я карту приложил, машина крякнула, чек выплюнула. Тридцать один рубль за кефир, восемнадцать за бананы. Свобода, прогресс, сам себе голова.

И иду я к выходу — гордо иду, реабилитированный. А на выходе рамка. И эта рамка мне — виу! виу! Взвыла на весь магазин.

Охранник — плечистый такой, скучающий — от стенки отклеился, ко мне.

«Пакетик пробивали?»

Пакет. Семь рублей. Тот самый, в который я кефир с бананами и сложил — сложил первым делом, машинально, еще до всякой войны. А пробить — не пробил. Забыл про него начисто, будто его и не было.

Стою. Народ смотрит. Дама с кефиром — та уж и свое давно оплатила — проходит мимо и головой качает: вот, мол, гляньте на честного.

И тут во мне, братцы, взыграло. Не за семь рублей обидно. За имя.

«Я, — говорю громко, на весь зал, — не жулик. Я, если хотите знать, сорок лет на одном заводе. Меня на Доску почета вешали!»

«Так вы пакет пробейте», — зевает охранник.

И повели меня. Обратно. К той же машине. Мимо всей очереди, которая на меня теперь глядела как на пойманного.

И вот стою я снова перед экраном и, чтобы, значит, при всех себя обелить, чтобы никто и подумать не смел, будто я на старости лет за пакетом в вороги подался, — беру я новый пакет. Чистый. И пробиваю его честь по чести. Семь рублей.

Так и вышло, братцы мои: чтоб не прослыть жуликом на семь рублей, заплатил я эти семь рублей дважды. Один пакет теперь дома под мойкой лежит, второй — тоже там. Оба честные.

А кефир я в тот вечер так и не пил. Скисло во мне что-то. Не в кефире. Во мне.

Вот говорят: касса самообслуживания. Дескать, все сам, без очереди, без продавщицы с ее вечным «за молоком в конец пройдите». Свобода. А я вам так скажу, братцы мои: от этой самой свободы я в прошлую субботу колбасой чужого человека накормил. За двести восемьдесят девять рублей. И вышел из магазина гордый, как гусь, ровно до того момента, пока жена сумку не открыла.

А дело было простое. Послала меня супруга за колбасой да за хлебом. «Докторскую» бери, говорит, и «Бородинский», и кефир, если не забудешь. Ну я и пошел. Человек я, между прочим, не старый еще и не темный — газеты читаю, в телефоне разбираюсь, кроссворды разгадываю без подсказок. Прогресс уважаю.

Прихожу в «Магнит». А там очередь. К живой-то кассе — человек шесть, и все с тележками, как на переселение. А сбоку — четыре автомата стоят. Пустые. Мигают приветливо. И над ними надпись: «Обслужите себя сами. Это быстро!»

Быстро. Запомните это слово, братцы.

Подхожу я, значит, к аппарату — этак снисходительно, вразвалочку. Вон бабка передо мной в очереди мнется, кошелек в платочек завязан, — а я, культурный человек, сам себя обслужу. Приложил колбасу к стеклышку. Пикнуло. «Двести восемьдесят девять рублей». Хорошо. Приложил хлеб. Пикнуло. Кладу все, как велено, в специальную зону — там весы такие, чтоб, значит, ты не сжулил.

И тут машина как заголосит.

«Неожиданный товар в зоне контроля! Уберите последний предмет!»

Я обомлел. Какой, думаю, неожиданный? Я его сам туда и положил, ожиданнее некуда. Убрал колбасу. Положил обратно. «Неожиданный товар». Убрал хлеб. «Уберите последний предмет». А я его уже убрал! Что ж ты, думаю, железная твоя душа, от меня хочешь?

Стою. Потею. Кнопки жму все подряд, как пианист-любитель.

А сзади — уже подпирают. Дама с йогуртами. Мужчина с пивом. Дышат в затылок. И бабка та самая, что в очереди мялась, — она-то уже к живой кассе прошла, расплатилась и мимо идет, и на меня, культурного человека, глядит с этакой, знаете, жалостью. Как на убогого.

Это меня и подкосило.

Машу я рукой над красной лампочкой — приди, мол, кто-нибудь, спаси. И приходит. Девица. Молоденькая, в фартучке, на груди бейджик: «Ангелина. Готова помочь». Подходит не спеша, жвачку жует. Смотрит на меня, на аппарат, потом опять на меня — и одним пальчиком, одним, братцы мои, ноготком куда-то ткнула. И машина замолчала. Устыдилась.

— Вы, — говорит, — карту зачем на весы положили?

А я и не заметил, как скидочную карту туда уронил. Вот тебе и «неожиданный товар». Тьфу.

— Оплачивайте, — говорит Ангелина, — картой или наличными. — И отходит. И, кажется мне, усмехается в спину. А может, и не кажется.

Ну все, думаю. Хватит позориться. Быстро-быстро прикладываю я телефон к терминалу, пикнуло, «оплата принята», чек полез. Хватаю пакет, сую в него что под руку попало, — и на выход. С достоинством. Голову несу высоко. Пусть, думаю, знают: пенсионного возраста человек, а с техникой на «ты».

Прихожу домой. Гордый.

— Купил, — говорю, — Валюша, все как велела. Сам, между прочим, на автомате пробил. Молодежь и та так не умеет.

Супруга сумку берет. Открывает.

Молчит.

Потом достает оттуда — кефир. Один кефир. И хлеб. А колбасы — нету. «Докторской» за двести восемьдесят девять рублей — как не бывало.

— Коля, — говорит тихо, — а колбаса где?

И тут меня будто кипятком. Вспомнил. Осталась она, родимая, там. В зоне контроля. На весах лежать осталась, покуда я, гордый гусь, телефоном тряс да достоинство свое спасал. Оплатить — оплатил. А взять — забыл.

Побежал я обратно. Мчусь, в боку колет. Прибегаю — а колбасы, натурально, и след простыл. Ангелина плечиком жмет: не видала, мол. А за моим автоматом уже другой гражданин стоит, довольный такой, сытый на вид, и в пакет что-то этакое продолговатое укладывает.

Чек-то у меня был. А колбасы — не было.

Пришел я домой во второй раз. Без гуся в осанке. Сел на табурет.

— Ну что, — говорит жена, — обслужил себя?

— Обслужил, — говорю. — И еще одного, незнакомого, гражданина. За двести восемьдесят девять рублей. От всей, можно сказать, широкой души.

С тех пор, братцы мои, я к живой кассе хожу. Пусть очередь. Пусть «за молоком в конец пройдите». Зато человек. Живой человек тебе колбасу в руку положит и вслед посмотрит по-людски. А не этим ноготком.