Лента контента

Вот говорят: телефон в дому — первое дело, культура и полное тебе удобство. Захотел — позвонил, захотел — тебя позвали, и сиди себе барином, вертя пальцем в железном колесике. Врут, братцы мои. Я через этот аппарат, а верней сказать — через одну-разъединую цифру в номере, целую зиму чужую казенную контору собой представлял. Бесплатно. И еще, дурак, гордился.

А поставили мне его так.

Хлопотал я об этом телефоне, не соврать, года три. Бумаги писал, стоял, где велено, конфеты барышне в окошечко совал — «Мишку», по рубль двадцать коробка, между прочим, деньги немалые. И вот является монтер, парень серьезный, весь в проводах, будто в макаронах, сверлит стену, вешает на нее черный аппарат с рожками — загляденье. «Держи, папаша. Номер твой два-четырнадцать-пятнадцать. Владей».

Владей.

Я, братцы, аж под ложечкой ослаб от гордости. Вышел в коридор — а у нас коридор общий, семь дверей, — и говорю негромко, но чтоб слыхали: телефон, дескать, поставили. Личный. Сосед Птицын, который меня двенадцать лет в упор не замечал, тут же и заметил. «Поздравляю, — говорит, — Иван Кузьмич, с прогрессом». И руку жмет. А сам, гляжу, уже в аппарат мой глазами въелся, будто кот в сметану.

Первый вечер я просидел возле него, как жених возле невесты. Ждал, что позвонят. Кому звонить — не важно. Важно, чтоб зазвенело.

Зазвенело.

Берусь я за трубку торжественно, откашливаюсь и говорю басом, культурно: «Але, вас слушают». А в трубке бабий голос: «Утильсырье? Прием у вас нынче до которого?»

Я говорю: ошиблись, гражданка. А она: как ошиблись, мне на бумажке два-четырнадцать-пятнадцать записали, кости и тряпье принимаете? Я трубку положил и думаю: ну, случайность. С кем не бывает.

Кабы случайность.

Оказалось, братцы, что приемный пункт вторсырья на нашей улице имеет номер два-четырнадцать-шестнадцать. А я, стало быть, два-четырнадцать-пятнадцать. Одна цифра, последняя, а вертят ее люди пальцем криво — палец-то у народа не казенный, дрожит. И всякий, кто мимо шестнадцати промахнется, валится прямиком ко мне. С костями. С тряпьем. С макулатурой. С желанием сдать старый примус и получить за него, извиняюсь, тридцать копеек.

Звонили с утра. Звонили в обед. Звонили ночью — какая-то настойчивая старушка все допытывалась, берут ли гусиное перо на вес.

Сперва я отбивался. Не туда, мол, гражданин, это квартира частного лица. А народ обижается! Один даже накричал: «Развели, — кричит, — бюрократию, человек три года перину копил, а ему трубку бросают!» И — трубку бросил. Мне. Обидно ведь.

И вот тут, братцы, во мне что-то и повернулось.

А повернулось оно от гордости. Сижу я как-то, слушаю в седьмой раз про тряпье, и думаю: чего это я перед всей улицей мямлю? Контора так контора. И говорю в трубку голосом густым, начальственным: «Приемный пункт. Прием с девяти до шести, обед с часу до двух, вторсырье в чистом виде, кости отдельно, перо гусиное — по четвергам». Выдумал на ходу. И — поверили! Гражданин на том конце аж задышал уважительно: «Вот спасибо, вот культурно ответили, не то что в жакте».

Полюбилось мне это дело, не скрою.

Стал я вести, можно сказать, справочную. Кому часы приема, кому — что макулатуру перевязывать надо крест-накрест, а не как попало. Птицын в коридоре шепчет: «Иван Кузьмич, вы, часом, не на казенной службе теперь?» А я ему уклончиво: занят, мол, не до разговоров. И — плечом. Плечо у меня в ту зиму, братцы, само собой раздалось.

И все бы шло, да подвела меня, как водится, собственная контора. Настоящая. Служил я тогда счетоводом в артели «Красный обозник», и был у нас начальник, товарищ Пружинкин, — человек хозяйственный, лишней спички не выбросит.

И вот звонит мне как-то в воскресенье телефон. Беру трубку, включаю бас: «Приемный пункт слушает». А в трубке — голос знакомый, до самого нутра знакомый. Пружинкин! Дома у себя вертел палец, промахнулся на одну цифру — и ко мне. «Голубчик, — говорит, — у меня самовар старый, ведерный, да гиря чугунная. Пришлете подводу?»

Я обмер. Но виду не подал. Бас держу. «Пришлем, гражданин. Во вторник. Подготовьте к сдаче, обвяжите».

«Обвяжу», — обрадовался Пружинкин и повесил.

А в понедельник он на службе всей артели рассказывает, довольный: «Вот, товарищи, до чего дошла культура обслуживания! Позвонил в утиль — а там отвечают, будто в министерстве, солидно, обстоятельно, самовар во вторник заберут». И на меня глядит, на счетовода Ивана Кузьмича, — как на пустое место.

Я сижу, в цифры уткнулся. Молчу.

Молчу, братцы, до сих пор.

Потому как оно, может, и стыдно — чужой конторой всю зиму притворяться. А только за всю мою жизнь ни разу начальник мной так не восхищался, как в тот понедельник. Пущай уж думает, что это министерство. Мне-то что. Мне, главное, самовар во вторник не забыть. Обещал ведь.

Вот говорят: касса самообслуживания — это, гражданин, прогресс и полная тебе свобода. Сам пробил, сам заплатил, сам себе голова, очереди никакой. Врут, братцы мои. Я через эту самую кассу с целым магазином рассорился, честь свою при всем народе отстаивал — и вышел на улицу, извиняюсь, жуликом. По мнению машины. Из-за двух бананов да пакета за семь рублей.

А началось-то культурно.

Зашел я в магазин за кефиром. И еще — черт меня дернул — за бананами. Стою, значит, у ленты, а живых-то касс всех две, и обе с очередью до самых холодильников. Зато сбоку — целый строй машин. Блестят. Пустые. И барышня при них ходит, молоденькая, на груди бляха: «Кристина. Всегда рада помочь».

«Мужчина, — говорит эта Кристина, — проходите к свободной, я подскажу».

Подскажет. Мне. Я, братцы, в свое время накладные заполнял, я на арифмометре считал быстрее иного бухгалтера. А тут — коробка с экраном. Тьфу.

«Благодарствую, барышня, — говорю с достоинством. — Сам управлюсь. Чай, не маленький».

Вот на этом «сам» вся история и споткнулась.

Кефир прошел гладко. Пикнул — и лежит себе в зоне, честно лежит. Осмелел я. Приложил бананы. И тут машина — женским, вкрадчивым таким голосом — мне и заявляет: «Поместите товар в зону взвешивания».

Ну я и поместил. Со всем усердием.

«Неопознанный товар в зоне контроля. Ожидайте сотрудника».

Красная лампа сверху — мырг, мырг. Будто я не бананы кладу, а, извиняюсь, кассу граблю.

Я бананы снял. Положил снова. Помягче. Как ребенка в люльку.

«Неопознанный товар в зоне контроля».

За спиной у меня к этому времени уже дышат. Дама с кефиром в корзинке — не с моим, со своим — переступает с ноги на ногу и вздыхает так протяжно, будто я ей всю жизнь загородил.

«Гражданка, — говорю, — не напирайте. Тут техника капризничает. Не я».

«Так вы позовите девушку».

Звать девушку! Легко сказать. Позвать девушку — это, братцы, значит расписаться: не сдюжил, дескать, дед. Не мужское дело — руки вверх при первом же банане.

«Я, — отвечаю, — сам».

И давай на экран пальцем тыкать. А там кнопок — как звезд на небе. «Товары на развес». «Фрукты». «Банан». Ткнул в банан. Она мне: сколько штук. Два, говорю. То есть пальцем — два. Она опять: поместите товар. Помещаю. Она опять красным мигает и голосом, уже, по-моему, с издевкой: неопознанный, мол.

Неопознанный. Это банан-то. Который весь свет опознает.

«Кристина!» — не выдержала дама с кефиром.

Подплыла Кристина. Улыбается — а меня от этой улыбки в жар.

«Мужчина, вы бананы сперва положили, а потом взвешивать стали. А надо наоборот. Она их и не видит».

Не видит. Он их не видит! Я, дурак старый, полдня перед слепой машиной бананами тряс, а она их, оказывается, не видит.

Кристина двумя пальчиками — тюк, тюк. Зелененький свет. «Оплата картой». Я карту приложил, машина крякнула, чек выплюнула. Тридцать один рубль за кефир, восемнадцать за бананы. Свобода, прогресс, сам себе голова.

И иду я к выходу — гордо иду, реабилитированный. А на выходе рамка. И эта рамка мне — виу! виу! Взвыла на весь магазин.

Охранник — плечистый такой, скучающий — от стенки отклеился, ко мне.

«Пакетик пробивали?»

Пакет. Семь рублей. Тот самый, в который я кефир с бананами и сложил — сложил первым делом, машинально, еще до всякой войны. А пробить — не пробил. Забыл про него начисто, будто его и не было.

Стою. Народ смотрит. Дама с кефиром — та уж и свое давно оплатила — проходит мимо и головой качает: вот, мол, гляньте на честного.

И тут во мне, братцы, взыграло. Не за семь рублей обидно. За имя.

«Я, — говорю громко, на весь зал, — не жулик. Я, если хотите знать, сорок лет на одном заводе. Меня на Доску почета вешали!»

«Так вы пакет пробейте», — зевает охранник.

И повели меня. Обратно. К той же машине. Мимо всей очереди, которая на меня теперь глядела как на пойманного.

И вот стою я снова перед экраном и, чтобы, значит, при всех себя обелить, чтобы никто и подумать не смел, будто я на старости лет за пакетом в вороги подался, — беру я новый пакет. Чистый. И пробиваю его честь по чести. Семь рублей.

Так и вышло, братцы мои: чтоб не прослыть жуликом на семь рублей, заплатил я эти семь рублей дважды. Один пакет теперь дома под мойкой лежит, второй — тоже там. Оба честные.

А кефир я в тот вечер так и не пил. Скисло во мне что-то. Не в кефире. Во мне.