Лента контента

В Гродно я аптекарь старой школы. Работаю в маленькой аптеке на улице Тельмана, в двух шагах от Старого замка. В моей аптеке нет цифровых витрин и нет акций «купи два — получи третий бесплатно». У меня стеклянные шкафы с медной фурнитурой, ручные весы, старинная рецептурная книга в кожаном переплете, и я еще делаю развес порошков по граммам.

Меня зовут Антон Феликсович. Шестидесятого. Аптекарем я в третьем поколении. Отец был, дед был. Аптеку основал прадед в тысяча восемьсот девяностом, при поляках. В тридцать девятом ее национализировали, в девяносто первом мы ее вернули.

Гродно — мой город. Каменный, теплый. Я люблю его за это: за брусчатку на Советской, за фару под аркой во дворе на Замковой, за вид с горы Коложа на Неман. Я люблю кафе «Раецкая» — туда хожу пить кофе и есть налесники с творогом. Я знаком с продавщицей Аленой двадцать лет. Она знает, что я пью кофе из маленькой чашки, без сахара, с одним маленьким зефирчиком сбоку. Зачем зефирчик — не знаю. Бабка моя так пила.

Клиенты у меня свои. Старики, в основном. Молодежь идет в сетевые аптеки. Старики идут ко мне — за каплями Зеленина, за валериановыми, за горчичниками, за тем, чего в супермаркетах нет.

В феврале, в пятницу, в аптеку вошел мужчина.

Лет пятидесяти. Высокий, в пальто, в шерстяной шапке. Лицо обычное.

«Здравствуйте. Я могу заказать лекарство по рецепту?»

«Конечно. Покажите».

Он протянул мне сложенный вдвое лист.

Я развернул.

Лист бумаги старый. Желтый. Бланк советский, образца шестидесятых, с печатью гродненской поликлиники №4 (которая давно расформирована).

На бланке — рецепт. Прописная латынь. Тщательным почерком — мелкие, аккуратные буквы.

Я знаю этот почерк.

Это почерк моего отца.

Отец, Феликс Антонович, был аптекарем здесь же, в этой аптеке, до шестьдесят девятого года. Умер в декабре шестьдесят девятого от инсульта. Мне было девять. Я помню, как его в больницу везли — снег, скорая, мама с заплаканным лицом.

Внизу рецепта — его подпись. Я ее узнаю из тысячи.

Я поднял глаза.

«Откуда у вас этот рецепт?»

Мужчина пожал плечами.

«От бабушки. Она в шестидесятых жила в Гродно. Сохраняла лекарства. Среди ее бумаг был этот рецепт, не отоваренный. Я подумал — может, еще работает».

Я опустил глаза.

Рецепт был выписан на сложный состав. Микстура. С опийной настойкой. Тогда — обычное обезболивающее. Сегодня — запрещено в розничной продаже.

«Боюсь, не смогу выписать. Опиаты по этому рецепту я приготовить не могу».

«Жаль, — сказал мужчина. — А по составу можете повторить — без опиатов?»

Я кивнул. Сел за рецептурный стол.

Пока я работал, он стоял у прилавка. Я чувствовал его взгляд.

Из радио — у меня старая «Эстония-006», ловит «Радио Беларусь Музыка», тихо пело:

«Выхода нет. Выхода нет.
Знаю давно, что выхода нет...»

Сплин.

Я работал.

Когда поставил флакон на прилавок, я спросил:

«Простите, а как звали вашу бабушку?»

Мужчина посмотрел на меня. Долго.

«Вы ее не знаете, Антон Феликсович. Она с другой улицы».

«Откуда вы знаете мое отчество?»

Он улыбнулся.

«На двери табличка. Я прочел, когда заходил».

Я кивнул. Помолчал.

Он заплатил. Забрал флакон. Ушел.

Я сел за рецептурный стол.

Долго смотрел на рецепт. Перечитывал.

Крутил в руках.

В правом нижнем углу — едва видно, простым карандашом, не отцовским почерком, очень мелко — было написано:

«Антон. 9 лет. Простуда».

Я замер.

Отец умер за неделю до моей девятилетней болезни. В декабре шестьдесят девятого я лежал с пневмонией, мама в панике звонила в поликлинику. У меня сохранилось это смутное воспоминание — мать вернулась из аптеки с маленьким флаконом, и я пил из него по чайной ложке, и кашель проходил.

Этот рецепт был написан отцом для меня.

За неделю до своей смерти.

Он не успел его отдать матери. Мать получила микстуру по обычной процедуре, без этого рецепта.

А рецепт — пропал. На полвека.

И сегодня его принес ко мне человек, которого я не знаю.

Я закрыл аптеку раньше. Пошел на Замковую улицу. Зашел к Алене в «Раецкую». Заказал кофе.

Она принесла. Чашка, зефирчик.

«Антон Феликсович, у тебя лицо как у привидения. Что случилось?»

«Ничего. Прошлое стучится».

Она кивнула. Не настаивала. Алена знает, когда не настаивать.

С тех пор я каждое утро открываю рецептурную книгу. Не зная, что увижу.

Иногда мне кажется, что в книге между страницами появляются записи, которые я не делал.

Почерком отца.

Я их не читаю.

Просто закрываю книгу и иду готовить порошки.

Как он меня учил.