Лента контента

Мертвая птица честнее живой.

Живая врет всем телом: пыжится, притворяется здоровой, скачет по ветке, будто ей век еще скакать. А мертвая лежит как есть. Правдивая. И вот из этой правды, из тряпочки перьев и косточек, можно сделать вечное. Аркадий Вейде так и говорил ученикам, когда они еще были: «Мы не убиваем. Мы отменяем смерть. Разница есть».

Жил он в Томске, в старом деревянном доме с кружевными наличниками на улице Дзержинского — из тех домов, что стоят тут с купеческих времен и помнят, кажется, еще каторжан. Первый этаж занимала мастерская. Пахло в ней formalином, дубовой стружкой и мышьяковым мылом — запахом, который въелся Аркадию под кожу так, что и в бане не отмывался.

Любил он немногое. Чай с чабрецом — потому что чабрец горчит правильно, честно. Старый патефон. И птиц. Особенно птиц. Звери у него получались хорошо, но в птице был вызов: перо не терпит вранья, чуть переусердствуешь с проволокой — и вместо полета выйдет пугало. У Аркадия не выходило пугало никогда. У него синицы сидели на ветке так, что рука сама тянулась спугнуть.

Зимой в Томске темнеет в четыре. К пяти двор за окном становился синим, потом черным, и в этой черноте, если долго смотреть, начинало казаться, что чучела на полках поворачивают головы. Аркадий не боялся. Профессия.

В ту зиму завелся у него странный заказчик.

Мужчина под пятьдесят, крепкий, с руками пахаря и лицом, которое ты вроде видел, а вспомнить не можешь. Приносил дичь. Много. То зайца, то лису, то глухаря — но всегда с одной особенностью: шкуры были сняты чисто, аккуратно, профессионально. Не охотником. Кем-то, кто умеет работать с телом и не жалеет времени.

— Сам-то не пробовали набивать? — спросил как-то Аркадий. — Руки, вижу, ладные.

— Пробовал, — ответил тот и улыбнулся, показав ровные зубы. — На большом только не выходит красиво. Кожа тянется. Хочу научиться. У большого своя стать.

Аркадий тогда не понял, о чем он. Понял позже.

Патефон в тот вечер крутил старую пластинку — переписанную с кассеты, шипящую:

«Где твои крылья, которые нравились мне?»

Заказчик принес мешок. Тяжелый. Поставил у порога и сказал, что заготовку сделал сам, начерно, а Аркадия просит «навести взгляд» — глаза, мол, у него не получаются, стеклянные, а хочется, чтоб как живые.

— Что за зверь? — Аркадий развязал мешок.

Внутри лежала работа.

Он смотрел на нее долго. Руки, знавшие каждую птицу тайги, вдруг перестали слушаться. Потому что то, что лежало в мешке, было выделано по всем правилам ремесла — с проволочным каркасом, с паклей, с аккуратными швами по спине. Мастерски. Любовно.

Только это была не птица. И не заяц. И не лиса.

Материал был другой. Аркадий не первый год отменял смерть и знал наощупь, из чего сделан мир. Эта кожа тянулась не так, как звериная. Эта кожа была той самой, «большой», которая «не выходит красиво».

В груди у Аркадия захолодело — не сердце сжалось, а будто в ребра плеснули ледяной воды.

— Взгляд наведете? — тихо спросил заказчик. Он уже стоял за спиной. Близко. От него пахло тем же мышьяковым мылом, что и от самого Аркадия. Родственный запах. — Вы поймите, Аркадий Оттович. Я вас давно приметил. Вы единственный в городе, кто умеет так, чтоб как живое. Мне без вас никак. Мне ж красиво надо. Чтоб сидели по полкам и смотрели. Как у вас синицы.

— По… полкам? — выдавил Аркадий.

— По полкам. — Заказчик обвел рукой мастерскую, чучела, полки. — У меня подвал большой. Стеллажи сколотил. А глаз нет. Научите глаза ставить — и все. Одному-то мне долго, а с вами мы такую коллекцию соберем… — Он ласково, почти нежно положил тяжелую ладонь Аркадию на шею, сзади, там, где мастер обычно нащупывает у птицы первый шейный позвонок, прежде чем начать. — Вы ж понимаете в этом. Мы с вами одной породы. Отменяем смерть.

Патефон дошипел до конца дорожки и заскреб иглой по пустоте.

«Где твои крылья…»

Аркадий понял, зачем этот человек так чисто снимает шкуры. И почему у него «на большом не выходит». И для кого на самом деле сколочены стеллажи в подвале — не для тех, кто уже там. Для мастера, который научит и станет… экспонатом. Лучшим в коллекции. С правильно поставленным взглядом.

Соседи потом рассказывали, что в ту ночь у Вейде долго горел свет и крутился патефон — одна и та же дорожка, снова и снова, до утра. А под утро свет погас.

Мастерскую вскрыли через неделю, когда Аркадий не вышел за молоком к бабе Кате, к которой ходил тридцать лет. Внутри все было чисто прибрано. Чучела стояли по полкам как всегда — синицы, глухарь, лиса.

Только на самой верхней полке, в углу, сидело новое чучело. Большое. Мастерски выделанное, любовно, с проволочным каркасом и аккуратными швами по спине.

У него были очень живые глаза. Стеклянные, но живые — так, что участковый, войдя, невольно поздоровался.

А рядом, на пустом месте, где чему-то полагалось стоять, осталась картонная бирка, каких таксидермисты вешают на готовую работу. Химическим карандашом, чужой уверенной рукой, на ней было выведено:

«Экспонат № 1. Учитель. Взгляд наведен».

Чучело не врет. Врет человек, а чучело — никогда; оно просто стоит и глядит стеклянным глазом туда, куда ты его повернул, и будет глядеть, когда тебя самого вынесут ногами вперед.

Меня в Тотьме зовут Чучельником. Полвека зовут. Настоящее имя — Пантелей Игнатьич — помнят разве что в собесе да поп в Троицкой церкви, куда я хожу не молиться, а на резьбу глядеть. У нас же тут барокко особое, тотемское: на белых стенах будто морозом нарисованы завитки, картуши. Соляные короли строили, когда соль еще была золотом. Сухона под окном тянется медленно, свинцово. Осенью с нее встает туман — плотный, как вата, — и город будто ватой обкладывают, чтоб не разбился.

Люблю тишину. По-настоящему люблю, до дрожи.

Работа моя такая, что к тишине тянет. Охотники несут добычу: глухаря там, лису, куницу. Кто медведя-задиру завалил — чучело в контору поставить, для солидности. Я снимаю шкуру аккуратно, как перчатку с руки; вычищаю, дублю, набиваю. Глаза у меня в жестяной коробке из-под монпансье — стеклянные, парные, каждый под свою тварь. Утром чаю налью — крепкого, черного, чтоб ложка стояла, — и сижу перебираю. Стекляшки постукивают. Приятно.

Мать, покойница, тоже тишину любила. Строгая была. Говорила: живое — грязное, живое воняет и обманывает, а вот сделанное руками — чистое, послушное. Она умерла давно, а комнату ее я не трогаю. Пыль стираю, покрывало взбиваю. Пусть будет как было. Кто скажет, что это дурно?

Степан пришел в октябре.

Большой мужик, тихий, с хутора за Варницами. Принес мешок. «Сделаешь?» Развязал — оленья шкура, говорит, батя добыл. Я пощупал. И вот тут в груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Потому что оленья шкура — она под пальцами одна. А эта была другая. Тоньше. Мягче. Не звериная вовсе.

— Битая где? — спрашиваю, а сам смотрю ему в лицо.
— Не твое дело, старик. Ты набей.

Заплатил вперед, много. И ушел в туман.

Стал ходить. Раз в две недели — с мешком. То «волчья», то «собачья», то еще какая. А я, старый дурак, брал. Деньги, руки помнят работу, тишина. Пока в декабре не пошел слух: на Зеленской горке, на кладбище, могилы кто-то роет. Свежие. Аккуратно так — вскроет, что нужно возьмет, и обратно землю пригладит, будто и не было. Бабки крестились. Участковый развел руками: зверье, мол, лисы.

Лисы.

Я той ночью не спал. Сидел в мастерской, свет не жег. По радио, старенькому, ловил волну — и вдруг сквозь треск прорезалось, тихо, знакомо:

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?»

И пока Цой пел про камнем лежать, я встал и пошел в чулан, где у меня свалены Степановы «шкуры». Те, что он приносил, а забирать не спешил. Развернул одну под лампой. Долго смотрел.

Это не олень. Вы поняли уже. И я понял — давно, только себе не признавался, потому что тишина дороже правды.

В окно постучали. Тук. Тук-тук.

Степан стоял на крыльце с мешком. Большим на этот раз. Тяжелым — плечо оттягивало. Улыбался.

— Пантелей Игнатьич. Ты ж мастер. Я все думал — кто в городе руки правильные имеет. Ты один. — Он переступил порог, не спрашивая. От него пахло землей и еще чем-то сладковатым, тошным. — Мамка у меня была. Была да сплыла. А я хочу, чтоб сидела. Как живая. Ты умеешь.

Я попятился к верстаку, где ножи.

— А та, что в комнате у тебя за занавеской сидит, — он кивнул в сторону материной двери, и я похолодел, потому что откуда он знает, — она у тебя хороша. Я подглядел давеча. Долго стоял под окном. Ты аккуратный. — Он развязал мешок. — Вот, значит. Свеженькое. Поработаем в четыре руки, а, старик?

Стеклянные глаза в коробке из-под монпансье не моргали. Они и не умеют.

А я стоял и слушал эту гулкую, осязаемую тишину, которую так любил всю жизнь, — и впервые понял, до чего же она бывает голодная.

В Буэнос-Айресе зима — это июнь, июль и август, и она короткая, мокрая, ветреная. Когда с Рио-де-ла-Платы дует памперо, в Сан-Тельмо пахнет солью и нефтью с порта, и брусчатка на улице Дефенса покрывается коркой грязи. Я живу здесь сорок лет, в старом доме конца XIX века на углу с улицей Чили. Дом был построен для итальянской семьи лигурийцев, в нем высокие потолки, потолочные розетки из лепнины, и внутренний дворик с плющом.

Я таксидермист. По-нашему — embalsamador, хотя это не совсем то слово; правильнее taxidermista. Но в Аргентине вообще со словами сложно — у нас португалоиспанский, итальянский акцент, и местный лунфардо примешан. Я говорю на всех четырех сразу, как все портеньос.

Моя мастерская — на первом этаже того же дома. На двери табличка: 'L. Ferrari — Taxidermia desde 1962'. Дед открыл — он бежал из Италии после войны, я говорил вам, лигуриец. Отец продолжил. Я — третий. Профессия передается, как болезнь.

Я знаю про животных все. Я знаю, как пахнет шкура нутрии после первой обработки (карболкой и соленым жиром), как поправлять стеклянные глаза броненосца, чтобы они смотрели живо, а не пугали. Я могу за асадо обсуждать, как удобнее извлекать мозг из черепа фламинго (через носовое отверстие, не повреждая черепа), и моя жена давно к этому привыкла. Она художница, рисует ботанические иллюстрации, у нас в доме много кисточек, много пинцетов, и мы не путаем.

Я люблю свою работу. Я люблю, когда ко мне приходят со старыми чучелами — теми, что делали еще в начале XX века, в старых аргентинских школах было модно держать витрину с птицами и млекопитающими. Эти чучела теперь рассыхаются, шкуры трескаются, набивка лезет. Я их реставрирую.

В прошлом месяце пришел мужчина. Я никогда его раньше не видел. Лет шестидесяти, седой, с южным акцентом — кажется, из Ла-Платы. В руках — большая картонная коробка.

— Я нашел это на чердаке деда, — сказал он. — Дед умер в марте. Я не знаю, что с этим делать.

Он открыл коробку.

Внутри было чучело. Маленькое. Размером с младенца.

Только это не был младенец. Это была мартышка. Точнее — мартышка-капуцин. Чучело было сделано грубо, неумело, набивка торчала из-под распоротых швов, шкура серая, глаза стеклянные, мутные. На лапках — крошечная одежда. Платьице. Чепчик. Вязаные пинетки.

Меня передернуло. Я в этом ремесле сорок лет, я видел всякое — но это было странно. Кто наряжает мартышку как куклу?

— Сколько ей лет? — спросил я.

— Не знаю. Дед родился в десятом году. Может, еще его отец сделал.

То есть начало двадцатого века.

Я взял чучело в руки. Тяжелое. Странно тяжелое для такого размера.

— Я хочу, чтобы вы ее отреставрировали, — сказал мужчина. — Семейная память.

Я согласился. Он заплатил наличными, оставил телефон.

Вечером я положил чучело на верстак. Включил свою старую радиолу 'Грюндиг' пятидесятых годов — у меня от деда осталась. По радио передавали ночную программу 'Tango y otros mundos', иногда вставляли русские песни — у нас в Аргентине много русских. Передали Цоя.

Белый снег, серый лед
На растрескавшейся земле,
Одеялом лоскутным на ней —
Город в дорожной петле...

В Буэнос-Айресе снега не бывает почти никогда. Но песня странно подходила к ночи — с реки задувало холодом, в комнате качались тени.

Я начал разбирать чучело. Снял одежду — платьице расходилось по швам. Под платьем — старая марля, пропитанная чем-то жирным, потемневшим. Я аккуратно срезал ее.

Набивка не была обычной. Не опилки, не сено, не вата. Это были тряпки. Старые, рваные, потемневшие тряпки. Я вытаскивал их по одной. И на третьей или четвертой — увидел, что это не тряпки.

Это были детские вещи.

Маленькая рубашечка, со следами стирки. Носочек. Кусок одеяльца с вышитым именем. Я разобрал: 'Arturo'.

Меня замутило.

Я бросил все. Сел. Налил себе фернет — мне нравится горький, с травами, аргентинцы пьют его с колой, но я — чистым. Сижу и думаю: что я нашел?

Я знаю историю своего города. Я знаю, что в начале XX века в Буэнос-Айресе была серия исчезновений и убийств детей — мальчиков, маленьких. Виновного нашли — он был совсем юный сам, едва за двадцать, с большими ушами, газеты его так и прозвали. Дело гремело по всей Аргентине. Это было до Первой мировой. Давно. Сто лет назад.

И еще я знаю, что он любил мучить животных. Кошек. Птиц. Маленьких обезьянок, которых тогда держали в портеньос-семьях как домашних любимцев.

Но я не понимал — какая связь между тем убийцей и этим чучелом?

Я позвонил мужчине, который принес коробку. Номер был отключен.

Я навел справки. Его дед — тот, что родился в десятом году, — был известным судьей, потом отставным судьей, жил в Ла-Плате, умер в марте. У него был большой архив.

Когда того, юного, с ушами, поймали в двенадцатом, его судили долго. Дело перевели в особую инстанцию. Среди молодых судебных секретарей был один — фамилию я нашел в архивах. Та же фамилия, что у деда моего клиента.

Что если он забрал улики?

Что если он забрал чучело?

Я сейчас сижу в мастерской. Уже четыре утра. Передо мной — то, что осталось от чучела. Я не знаю, что с этим делать. Идти в полицию — поздно, всем участникам по сто лет, мертвые. Но детские вещи. С именем.

Артуро.

Я только что заметил, что в углу мастерской сидит черный кот. Я не держу кошек. У меня их никогда не было. У жены — аллергия.

Кот смотрит на меня. Он не моргает.

В радио опять Цой:

И мы знаем, что так было всегда,
Что судьбою больше любим
Кто живет по законам другим
И кому умирать молодым...

Кот не моргает.

Я не подойду к двери.

Олег устроился в мастерскую Федотова в сентябре, когда деньги совсем кончились. Платили неплохо, работа была несложной — поначалу. Мыть инструменты, готовить растворы, принимать заказы. Хозяин, Иван Петрович Федотов, объяснял всё методично и без лишних слов: как натягивают шкуру, как крепят искусственные глаза, как придают позу — и фигура оживала. Застывала в движении. Становилась вечно прыгающей, вечно смотрящей, вечно живой.

Мастерская занимала первый этаж старого особняка на Тургеневской улице. Высокие потолки, дубовые полы, запах химии и чего-то сладковатого, что Олег предпочитал не идентифицировать. Вдоль стен стояли готовые работы: лиса с поднятой лапой, волк с оскаленными зубами, три сойки на жёрдочках у окна, медвежья голова над камином и ещё дюжина меньших фигур — куница, горностай, два ворона на общей коряге.

Глаза у всех были стеклянными. Это Олег знал точно — сам помогал их вставлять. Стеклянные шарики разных цветов, с точёной радужкой и имитацией зрачка. Заказывали из Германии. Дорогие, высококачественные, совершенно мёртвые стеклянные шарики.

И всё равно иногда казалось, что они следят.

Особенно волк. Он стоял у входа в основной зал, повёрнутый чуть вправо — как будто что-то учуял и замер. Олег каждое утро здоровался с ним мысленно и смеялся над собой. Просто хорошая работа. Просто убедительная иллюзия живости.

Потом Федотов уехал на три дня — выставка в Москве. Оставил Олега одного: принимать звонки, следить за мастерской. Первые два дня прошли нормально. Олег работал до шести, запирал помещение, уходил домой.

На третий день задержался допоздна — заканчивал инвентаризацию расходных материалов. Кисти, нитки, заказанные глаза разных размеров, химикаты. Когда поднял голову от тетради, за окном было темно. Настольная лампа казалась маленьким островом света в комнате, которая стала совсем другой без дневного освещения.

Он решил закончить и уйти. Вставал со стула — и заметил, что волк стоит не там, где всегда.

Не там, где всегда.

Олег замер. Вспомнил: утром волк стоял у входа, повёрнутый вправо. Сейчас он стоял на полметра ближе к центру комнаты. И повёрнутый прямо. Жёлтые стеклянные глаза смотрели прямо на Олега.

Он понял, что держит тетрадь так крепко, что пальцы побелели. Подошёл к волку. Потрогал постамент — дубовое основание на четырёх ножках. Тот стоял крепко: не сдвинуть без усилия. Олег осмотрел пол вокруг: никаких следов скольжения, никаких царапин.

«Я сам переставил и забыл,» — сказал он. Голос прозвучал убедительно. Почти убедительно.

Он вернулся к столу, собрал вещи. Потянулся за курткой — и тут услышал звук.

Тихий. Сухой. Как шорох жёстких перьев о деревянную жёрдочку.

Олег медленно обернулся к окну. Три сойки на жёрдочках у тёмного стекла. Он смотрел на них несколько секунд, не дыша. Они не двигались. Конечно, не двигались — они были набиты опилками, вощёной ватой и химикатами.

Но крайняя — та, что всегда смотрела влево, немного на окно — теперь смотрела прямо на него.

Олег вышел из мастерской очень быстро. Почти бежал по ночной улице, убеждая себя: неправильно запомнил. Устал. Игра теней при одной лампе.

Утром вернулся. Волк стоял у входа, повёрнутый вправо. Сойки смотрели влево. Лиса стояла с поднятой лапой, как всегда.

Всё нормально. Всё как всегда.

Вернулся Федотов. Олег под предлогом «нашёл официальное трудоустройство» уволился через неделю. Хозяин пожал плечами и отпустил.

Он не объяснил настоящей причины. Потому что настоящая причина звучала бы нелепо вслух: в последнее утро, уходя, он посмотрел на лису. На её поднятую лапу.

Лапа была опущена.

Он не проверял, была ли она опущена вчера. Не захотел знать. Некоторые вещи лучше оставить без ответа — потому что ответ может оказаться хуже вопроса.

Алина работала реставратором в краеведческом музее маленького города на Урале. Городок назывался Верхние Ключи, население — три тысячи человек, и музей здесь был скорее данью приличиям, чем необходимостью. Два зала на первом этаже, кабинет директора, мастерская и подвальное хранилище, куда сносили всё, что не поместилось в экспозицию.

Алина приехала по контракту — на три месяца, восстановить коллекцию икон, подаренную музею наследниками местного купца. Работа была тихой, монотонной, и ей нравилась. Днём в музей заглядывали редкие посетители — школьники на экскурсии, пенсионеры от скуки. К шести вечера здание пустело.

В тот четверг Алина задержалась. Икона Богородицы требовала ювелирной работы: слой олифы потемнел так, что лик почти исчез. Она сидела под лампой, осторожно снимая лак скальпелем, и не заметила, как за окном стемнело. Часы на стене показывали без пяти одиннадцать.

И тогда она почувствовала запах.

Мёд. Густой, тёплый, цветочный — словно кто-то открыл банку свежего, только что откачанного мёда прямо у неё за спиной. Алина обернулась. В мастерской никого не было. Она подумала, что запах идёт с улицы — может, соседний дом, может, пасечник. Но окна были закрыты, а на дворе стоял ноябрь.

Она вернулась к работе, но запах усилился. Стал таким плотным, что першило в горле. Алина встала и прошлась по мастерской, принюхиваясь. Запах шёл из коридора. Она открыла дверь и вышла.

Коридор музея ночью выглядел иначе. Дневной свет скрадывал его длину, а сейчас он тянулся в обе стороны, как кишка, и лампы дневного света гудели с каким-то надсадным, комариным звуком. Запах мёда вёл налево — к лестнице в подвал.

Алина знала про подвальное хранилище. Директор, Тамара Васильевна, показала его в первый день: стеллажи с коробками, пыльные витрины, свёрнутые знамёна, чучело медведя с облысевшей мордой. «Там порядка нет, — сказала Тамара Васильевна, — но вам туда и не надо». Алина спускалась один раз, за коробкой с рамами, и больше не возвращалась.

Сейчас дверь в подвал была приоткрыта. Алина точно помнила, что днём она была заперта — у неё даже ключа не было. Но дверь стояла приоткрытой на ладонь, и из щели тёк этот невозможный медовый запах.

Она должна была уйти. Собрать вещи, запереть мастерскую и выйти через главный вход. Вместо этого она толкнула дверь.

Лестница вниз была короткой — двенадцать ступеней, она считала в прошлый раз. Свет внизу не горел, но с площадки падало достаточно, чтобы видеть первые метры хранилища. Алина нащупала выключатель. Щёлкнула. Ничего.

Она достала телефон и включила фонарик. Луч выхватил знакомые стеллажи, коробки, чучело медведя в углу. Всё на месте. Но запах здесь был такой густой, что Алина почти ощущала его на языке — сладкий, с горчинкой, с чем-то ещё, чего она не могла определить.

Она двинулась вдоль стеллажей. Луч фонарика скользил по корешкам папок, по пыльным банкам с образцами минералов, по стопкам газет. Всё было обычным. И всё было не так.

Алина остановилась. Поняла, что именно.

Чучело медведя стояло не в том углу.

В прошлый раз оно было справа от входа. Сейчас — в дальнем конце хранилища, у стены. Она точно помнила — она ещё пошутила тогда, что медведь встречает гостей. Теперь он стоял в двадцати метрах от входа, развёрнутый мордой к стене.

Мордой к стене.

Алина смотрела на его облезлую спину, на клочья рыжей шерсти, на горб, и чувствовала, как по позвоночнику поднимается холод. Чучела не двигаются. Их переставляют люди. Значит, кто-то перенёс медведя. Тамара Васильевна? Уборщица? Зачем?

Она сделала шаг назад. И тогда услышала звук.

Не скрип, не стук — что-то влажное. Как будто кто-то медленно жевал. Звук шёл от медведя. Нет, из-за медведя. Из угла, куда его развернули мордой.

Алина перестала дышать. Стояла, направив луч фонарика на чучело, и слушала это мерное, мокрое причмокивание. Оно не останавливалось. Ритмичное, спокойное, как будто кто-то ел. Или кормился.

Запах мёда стал удушающим.

Она отступила ещё на шаг. Половица под ногой скрипнула — резко, пронзительно, — и звук прекратился. Тишина обрушилась, как стена. Алина стояла, не двигаясь, и считала секунды. Одна. Две. Три.

На четвёртой секунде чучело медведя дёрнулось.

Не упало, не сдвинулось — именно дёрнулось, как будто внутри него что-то шевельнулось. Как будто что-то, сидевшее внутри, заметило, что за ним наблюдают.

Алина побежала.

Она взлетела по лестнице, не считая ступеней, захлопнула дверь, навалилась на неё спиной. Сердце колотилось в горле. Она стояла так минуту, две, пять — прижавшись к двери, прислушиваясь.

Из подвала не доносилось ни звука.

Алина собрала вещи за три минуты. Руки тряслись, когда она застёгивала куртку. На улице шёл мелкий снег, и воздух был таким чистым после подвальной сладости, что она закашлялась.

Она шла до гостиницы быстрым шагом, не оборачиваясь.

Утром она пришла в музей к открытию. Тамара Васильевна пила чай в кабинете. Алина спросила как можно спокойнее:

— Тамара Васильевна, вы чучело медведя в подвале переставляли?

Директор подняла глаза.

— Какое чучело?

— Ну, медведя. Он стоял справа от входа, а теперь в дальнем углу.

Тамара Васильевна медленно поставила чашку.

— Алина, у нас в подвале нет чучела медведя. Было когда-то, лет пятнадцать назад. Мы его списали и вывезли на свалку. Там внутри завелось что-то. Труха, плесень... и запах. Сладкий такой, приторный. Никак не могли вывести.

Алина почувствовала, как пол качнулся под ногами.

— Как — нет? Я его видела. В первый день, когда вы мне подвал показывали. И вчера ночью.

Тамара Васильевна смотрела на неё долго и внимательно. Потом сказала:

— Я не показывала вам подвал, Алина. У меня от него ключ потерян третий год. Туда никто не спускается.

Они смотрели друг на друга.

За стеной, в коридоре, что-то тихо скрипнуло — как половица под тяжёлой, медленной ступнёй.

И откуда-то — может, из вентиляции, может, из-под пола — потянуло мёдом.