Лента контента

Девять. Всегда девять.

Между третьим и четвертым этажом в нашем доме ровно девять ступеней — я знаю это так же твердо, как свой табельный номер и год, когда меня взяли наладчиком на комбинат. Считать ступени — привычка дурацкая, дед научил. Пока считаешь, говорил, голова занята и не думает всякую дрянь. Вот я и считаю. Сорок с лишним лет.

Дом наш — обычная пятиэтажка на улице Кутузова, серый кирпич, тополя под окнами, домофон, который работает через раз. Ничего особенного. Живу на пятом, поднимаюсь пешком — лифта отродясь не было, да и колени, пока терпят, пусть работают.

В тот вторник я возвращался с ночной. Половина седьмого утра, за окном еще темно, лампочка на площадке мигает — ее меняли на прошлой неделе, но она уже дохнет, как все в этом подъезде. Иду. Считаю. Первый этаж — второй: двенадцать. Второй — третий: двенадцать. Третий — четвертый.

Десять.

Я остановился. Не то чтобы испугался — просто сбился, решил, что задумался и обсчитался. Спустился обратно на площадку третьего. Пошел заново, вслух, тыкая пальцем в перила на каждой ступени, как первоклассник.

Десять.

Ну мало ли. Не спал сутки, глаза красные, в голове гул от станка. Устал — вот и мерещится. Я поднялся к себе, выпил чаю (крепкого, до черноты), лег и проспал до трех. Про ступеньку забыл. Почти.

Вечером вынес мусор. Спускаюсь — двенадцать, двенадцать. Между третьим и четвертым — считаю специально, медленно.

Десять.

Вот тут под ребрами что-то шевельнулось. Холодное такое, склизкое. Я не суеверный, я человек производства, у меня руки помнят допуски в сотые доли — а тут две ступеньки лишние взялись из ниоткуда за один день.

Потрогал перила. Крашеные, шершавые, старые. Посмотрел на ступени. И вот тут — стоп.

Они разные.

Девять ступеней — обычные, серые, с тем самым знакомым сколом на пятой (я об него сто раз спотыкался спьяну по молодости). А одна, третья снизу, — другая. Чуть темнее. И в середине вытерта. Не свежий скол, не трещина — а именно вытерта, продавлена подошвами до гладкого блеска. Так вытирается камень, по которому ходят полвека. Десятилетиями. Каждый день, туда-сюда, туда-сюда.

Откуда ей взяться? Дом стоит с шестьдесят седьмого. Я въехал сюда пацаном с родителями. Я эту лестницу знаю, как свое лицо в зеркале — а лицо, между прочим, я тоже не каждый день узнаю в последнее время.

Спать я в ту ночь не пошел на смену — отпросился, сказал, спина. Сидел на кухне. Свет не включал. Смотрел, как на потолке ползают отсветы фар с улицы.

Утром пошел к Петровне из двенадцатой. Она тут с постройки, старуха божий одуванчик, но память — как архив. Спросил как бы между делом: не перестраивали ли у нас лестницу, может, при капремонте в нулевых что меняли.

Она посмотрела на меня долго. Слишком долго.

— А ты тоже считаешь, — сказала. Не спросила. Сказала.

Я похолодел.

— Мой Гриша считал, — она отвернулась к плите, будто ей вдруг стало очень важно, кипит чайник или нет. — Царствие небесное. Он говорил, между третьим и четвертым однажды стало на ступеньку больше. Я смеялась. А потом он перестал смеяться. Стал ходить пешком специально, проверять. Каждый раз на одну больше. Он до одиннадцати досчитал, Коля. А потом... — она махнула рукой. — А потом перестал возвращаться домой к вечеру. Уходил — и приходил только под утро. Говорил, поднимался. Все поднимался, поднимался, а этаж все не тот.

Гриша умер в две тысячи третьем. Инсульт, на площадке между третьим и четвертым. Я помню похороны.

Я пошел к себе. По дороге — считал. Не смог не считать, руки уже сами тыкали в перила.

Одиннадцать.

За сутки еще одна.

Теперь я хожу лифтом. То есть — нет у нас лифта, я же говорил. Я хожу пешком, но с закрытыми глазами на этом пролете. Держусь за перила и не считаю. Стискиваю зубы и просто иду. Раз, два — нет, не считать, — просто иду, глаза зажмурены, и все равно чувствую подошвами: вот она, вытертая. Гладкая. Теплая почему-то.

Я ходил в ЖЭК. Взял копию плана дома. Сидел на кухне, разглядывал под лампой.

Между третьим и четвертым этажом, на чертеже, тонкой линией, зачеркнуто карандашом что-то. Полуэтаж. Антресольный уровень, который по проекту хотели делать, а потом заложили кирпичом — так пожилой инженер из ЖЭКа сказал, дескать, экономили, отменили, замуровали еще на стройке.

Замуровали. Но лестница, выходит, помнит, что должна была туда вести.

Вчера я насчитал тринадцать.

Петровна права: перестать нельзя. Я пробовал не выходить из квартиры — просидел двое суток, не помогло. Ночью слышу, как по лестнице кто-то поднимается. Медленно. Ровно. И считает — тихо, себе под нос, мужским голосом, который я вроде бы знаю.

Сегодня я специально спустился на третий и стоял на площадке до темноты. Ждал.

Ступенек между этажами теперь пятнадцать. И знаете, что? Верхних четырех еще вчера не было, а вытерты все пятнадцать. Все до одной. Гладкие, как речная галька. Будто по ним ходили и ходили — не я, кто-то другой, задолго до меня, — и будут ходить после.

Я иду наверх. Считаю.

Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать.

А двери моей квартиры все нет.