Лента контента

В Эдинбурге зимой солнце садится в три. Город уползает в туман, который ползет с залива Ферт-оф-Форт и оседает на черных камнях Старого города. Я живу на Кэндлмейкер-Роу, в узком доме XVII века, который кренится в одну сторону, как пьяный матрос. Окна выходят на кладбище Грейфраерс — да, то самое, где собачка Бобби и где паломники до сих пор оставляют монетки на могиле Макензи.

Я работаю в крематории. Точнее — смотрителем колумбария при крематории Mortonhall, на южной окраине, у Брэйд-Хиллз. Сорок восемь лет. Седьмой смотритель в нашей династии — был еще прадед, и дед, и дядя по матери.

Шотландцы вообще странный народ: мы любим смерть. Не в извращенном смысле, а в бытовом. У нас на ужине можно спокойно обсуждать, какие урны лучше держат тепло, какой пепел жирнее и почему у толстяков получается больше праха, чем у худых.

Моя жена не выдержала. Развелась пятнадцать лет назад. Перед уходом сказала: 'Ты говоришь о покойниках, как о соседях'.

А что не так-то? Соседи и есть.

Я хожу на работу пешком — через Медоус, мимо университета, через Грассмаркет, потом по Кэндлмейкер-Роу вверх, к Джордж-IV-Бридж. На углу есть паб 'The Last Drop' — название с подвохом: 'последняя капля' и 'последняя ступенька' (рядом раньше виселица стояла). Я там пью полпинты Belhaven каждую пятницу. Бармен Дункан меня знает двадцать лет, наливает не глядя.

В Эдинбурге всегда пахнет двумя вещами: углем и солодом. Угольный дым — наследство Старого Дымокурного, а солод — с винокурен и пивоварен. Если ветер с востока — добавляется запах моря.

Я веду журнал. Старый, кожаный, еще дедов. В нем — записи о невостребованных урнах. По закону, если за прахом не приходят пять лет, его захоранивают в общей могиле. Но у меня в подсобке стоят урны, которым уже больше пяти. Двадцать. Тридцать.

Я не могу их отдать в общую могилу. Не знаю почему. Жалко.

В прошлый вторник пришел человек. Шестьдесят с небольшим, в потертом сером пальто, говорил с северо-английским акцентом — Ньюкасл, кажется. Спросил: есть ли у меня урна на имя Маргарет Доу, кремирована в 1986 году.

Я проверил журнал. Была.

— Я ее сын, — сказал он. — Я тогда был маленький. Меня в приют отправили. А теперь хочу ее забрать.

Я отдал. Бумаги подписали. Он ушел с урной под мышкой.

Через два дня в крематорий пришла полиция. Старший инспектор Маккей, рыжий, как лиса, с глазами цвета мокрого асфальта. Спросил про того человека.

— У Маргарет Доу не было сына, — сказал Маккей. — Она была проституткой с Лейта. Бездетной. Ее убили в восемьдесят шестом. Дело не раскрыто.

Я похолодел.

— Кто был этот человек?

— Мы не знаем. Но у нас есть подозрение, что он коллекционирует. Точнее — возвращает себе. Понимаете?

Я понял.

В Эдинбурге есть давняя традиция — XIX век, два ирландца, постоялый двор на Уэст-Порте, шестнадцать жертв, проданных доктору для анатомических лекций в Surgeons' Hall. Об этом теперь книги пишут и туристам показывают темные переулки. Жуткая история, давно ставшая фольклором.

Но что если у этой традиции есть продолжение?

Маккей оставил мне свою карточку. Сказал: если придет еще — звоните.

Вчера я работал поздно. До полуночи. У меня радио в подсобке, старый 'Бакелит' пятидесятых, ловит только один канал — Radio Scotland. Передавали ночную программу русской музыки — есть тут у нас одна общинная программа. Включили БГ.

Под небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою звездой...

Я слушал. Думал о Маргарет Доу. О том, что ее сын — выдумка. О том, что некто ходит по крематориям Эдинбурга, Глазго, Абердина и забирает урны давно убитых людей. Зачем?

В полночь я пошел проверять подсобку. Включил свет — лампочка под потолком на крюке, голая, мигает. У меня там полки до потолка, на каждой — урны. Сто двадцать три штуки. Я знаю каждую.

Одной не было на месте.

Я знал каждую полку наизусть. Третья сверху, четвертая слева. Урна Эдит Грей, 1991 год. Найдена в канале у Лейта. Не было.

Я подошел ближе. На пыльной полке — след. Овал, где стояла урна. И рядом — отпечаток пальца. Большого. На пыли.

Я не заходил туда два дня.

Кто-то был у меня в подсобке. Ключи только у меня.

Я позвонил Маккею. Он не взял трубку.

Я вернулся домой по Кэндлмейкер-Роу. Туман стелился по брусчатке, фонари желтые, и за мной кто-то шел. Я слышал шаги. Не оглядывался — шотландская примета: ночью на старых улицах не оглядываются. А то увидишь.

Дома я сел у окна. Налил Talisker — мне нравится, что от него во рту привкус йода, как от моря. Открыл журнал и начал листать. И на странице за 1986 год нашел запись, которую не помнил.

'15 марта. Кремация. Имя не указано. Тело передано из анатомического театра Эдинбургского университета. Прах оставлен на хранение'.

Без имени.

Кто этот человек, который забирает урны?

Может быть, он коллекционирует пепел своих жертв?

А может — он коллекционирует пепел своих учителей?

Сейчас три часа ночи. На двери внизу постучали.

Я не пойду открывать.

Я только слушаю.

И мне кажется, я слышу, как кто-то снизу шепчет мое имя.

Печь номер три барахлила.

Виктор Семёнович знал это по звуку — воющему, подло подвывающему звуку на низких оборотах, точно внутри тебя кто-то тянул ноту, одну-единственную, бесконечную, и не собирался отпускать. Двадцать два года. Два десятка лет в крематории. Это научило его слышать все эти штуки.

Приходили операторы. Уходили. Кто-то спился. Кто-то нашёл местечко получше. Кто-то просто не выдержал и хлопнул дверью.

А он остался.

Потому что кому-то же нужно провожать людей, не так ли? Он себе это часто повторял. Когда было особенно тоскливо.

В декабре рано темнеет — факт неприятный и неизбежный. К четырём часам крематорий уже тонул в полной темноте, если не считать жёлтой, грязноватой полосы света из его каморки, эта свеча в ночи, можно сказать. За окном начинался снег — мелкий, игольчатый, злой на ощупь, промышленный, словом. Город Берёзовск не умел производить красивый снег. Производил только этот — серый, почти как зола.

Пятница.

Значит, скоро приедет Калмыков. Доктор из больницы. Терапевт-то ли, не помнит толком, но начал привозить тела три месяца назад, да, три месяца как назвался. Андрей Павлович, фамилия — Калмыков. Всё по закону, разумеется: свидетельства о смерти (запечатанные, подписанные), заключения патологоанатома (те же печати, те же подписи), документы, бумаги, штампики. Одинокие старики. Старухи. Люди без родственников, которых город хоронил за свой счёт, потому что некому было платить. Кремация — самое дешёвое решение из всех возможных.

Виктор Семёнович не задавал вопросов. Зачем? Не его дело. Но вот замечал — да, замечал он.

Замечал, что Калмыков приезжал сам. Не санитары. Не какая-нибудь похоронная служба. Лично он, собственной персоной. На белом фургоне — медицинском, с логотипом больницы номер четыре, так что вопросов не возникает.

Замечал, что доктор никогда не оставался при кремации. По закону, по регламенту, по всем правилам — сопровождающий обязан присутствовать, должен смотреть, как это... ну. Как это происходит. А он нет. Каждый раз уезжал, едва разгружались гробы.

И запах. Над всем этим — запах.

Не разложение. Не формальдегид. Не то. Что-то совсем другое — сладковатое, аптечное, химическое, как-то приторное. Он не мог определить. Виктор Семёнович сам не знал почему, но руки мыл потом три раза, хозяйственным мылом, ледяной водой, и запах оставался. Прилипал.

«Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве», — пел себе он, загружая гроб в печь. Цой крутился в голове, как царапина на диске, одна строка, одна и та же, и не выскочить, и не забыть.

В ту пятницу Калмыков привёз сразу двоих.

Двух.

— Эпидемия гриппа, — сказал он, не глядя в глаза, не смотря на Виктора Семёновича, просто проговорил в воздух. — Старики мрут как мухи. Вы же понимаете. Вы это видите.

Понимал. Расписался в журнале. Принял документы. Калмыков уехал, даже не допив чай, который ему предложили — из вежливости, из привычки.

Ночью, когда печи уже гудели ровно, по слаженному расписанию, спокойно, Виктор Семёнович сел за стол и разложил перед собой копии свидетельств. Делал это каждую пятницу уже месяц (месяц? или два? — время идёт странно, когда все дни одинаковые) — не знал зачем, просто делал, как привычка неживая. Замечать. Записывать. Помнить.

Семнадцать тел за три месяца.

Все — одинокие. Все — из четвёртой городской больницы. Все — естественная смерть, как в документах написано. Сердечная недостаточность. Инсульт. Пневмония. Всё логично, ничего подозрительного, если смотреть только на диагнозы.

Но адреса.

Он не сразу это заметил. Адреса были перепутаны, разные — улица Ленина, проспект Мира, Заводская улица. Но три недели назад, от скуки, от нечего делать, вбил их в навигатор на телефоне дочки (Маша была в гостях, принесла свой айфон, когда он попросил). И навигатор показал странное. Очень странное.

Шесть адресов из семнадцати просто не существовали.

Не «здание снесли». Не «улицу переименовали». Нет. Не существовали. Точка. Улица Ленина, дом 148. В Берёзовске улица Ленина заканчивалась на доме 92. Он знал город. Ходил по нему сорок лет. Это знал точно.

Проверил остальные адреса. Ещё четыре вели в очень интересные места. Складские помещения. Заброшенную фабрику (ещё с советских времён). Трансформаторную будку. В одном случае — вообще в промежуток между домами, в никуда.

Десять из семнадцати.

Десять покойников жили там, где невозможно было жить. Где нельзя было никому жить.

Виктор Семёнович сидел в своей каморке, слушал гудение печей (печь номер три всё ещё подвывала, ненормально подвывала), и думал. Голова гудела вместе с печами. Мог позвонить в полицию. Мог рассказать дочери, Маше, та у неё человек с мозгами, работает в каком-то офисе. Мог просто забыть всё это, как забывают сны. Двадцать два года в крематории учили не задавать вопросы мёртвым.

Но запах. Сладковатый, аптечный запах, прилипший к коже, к волосам, к ткани рубахи.

Встал. Подошёл к печи номер три. Она остывала — внутри лежал прах, прах одного из двоих сегодняшних. Открыл заслонку. Посветил фонариком. Фонарик был старый, светил жёлто, как закат.

В пепле блестело что-то.

Что-то металлическое. Не пуговица — он привык к пуговицам. Не зубная коронка — тоже видел. Не хирургический штифт, не протез. Что-то другое. Маленькое. Тонкое. Он подцепил щипцами.

Флешка.

Обгоревшая. Оплавленная по краям, скорчившаяся от жара. Но узнаваемая. Флешка. Кто-то положил её туда. В гроб. Или не в гроб — может быть, прямо в... в тело?

Виктор Семёнович держал её на ладони, эту чёрную, оплавленную штучку, и чувствовал, как двадцать два года, двадцать два года безопасной, спокойной, предсказуемой жизни заканчиваются. Прямо сейчас. В его каморке. При свете жёлтого фонарика.

Печь номер три подвывала. Монотонно. Как всегда.

За окном шёл промышленный снег, серый снег, снег без красоты.

Он достал телефон. Старый телефон, хороший телефон. Набрал номер Маши. Один гудок. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. На шестом она ответила.

— Пап? Пап, это что, полпервого ночи?

Голос сонный. Раздражённый.

— Маша. Слушай внимательно. Мне нужно, чтобы ты завтра, прямо завтра, проверила десять фамилий. Проверила в интернете, в базах данных, везде, где только сможешь. Существуют ли эти люди.

— Пап, ты пил?

Вопрос болезненный. Он не пил двенадцать лет, но не стал поправлять. Время было не то.

— Записывай.

Он продиктовал. Маша записала. Пообещала, что проверит, попросила его не пить, закончить смену вовремя, может, зайти к врачу.

Через три дня Маша перезвонила.

— Пап? Слушай... из этих десяти фамилий семь... они просто не существуют. Нигде. Ни в пенсионном фонде, ни в налоговой системе, ни в медицинских регистратурах. Ничего. Люди-призраки, как в фильме. А три оставшихся — они живы, пап. Живы. Один в Новосибирске, двое в Уфе. Живы и здоровы.

Живы.

Виктор Семёнович положил трубку и посмотрел на флешку. Она лежала в ящике стола, завёрнутая в салфетку, оплавленная, чёрная, молчаливая.

В пятницу Калмыков приедет снова. Приедет на белом фургоне, разгрузит гробы, скажет что-нибудь про грипп или пневмонию, и уедет.

Виктор Семёнович впервые за двадцать два года подумал, что не хочет знать, чей прах он выгребает каждое утро, кого он сжигает, что за люди лежат в этих гробах. Но было поздно. Очень поздно.

Он уже знал.

Уже знал, что в пепле бывает не только... ну, не только то, что там должно быть.

Бывает, что там лежат ответы. Чёрные, оплавленные, невозможные ответы.

А иногда — новые вопросы, от которых сладковатый запах уже никогда не отмоется с рук, со скорбного, прокуренного тела, с совести, если совесть ещё где-то там осталась.