Лента контента

Пчелы не думают. Это дед Тимофей повторял всякому, кто приезжал к нему на пасеку под Тамбовом за медом и по дороге болтал про мудрых, чуть ли не святых насекомых. Пчела не мудрая. Пчела — прибор. Точный, злой, безотказный прибор, который чует то, чего человеку носом вовек не учуять. Надо только уметь снять показания.

В селе его считали малость колдуном. Пусть. Знахарь, ведун, пчелиный дед — как хотите. Тимофею было восемьдесят два, и он давно перестал спорить с людьми, которые верят в чудеса охотнее, чем в химию.

В то утро туман стоял белый и густой, как разбавленное молоко, и седьмой улей молчал.

Остальные гудели, работали, тянули первый взяток с гречихи. А седьмой сбился в тугой злой ком у летка и молчал. Тимофей знал этот ком. Так пчела ведет себя, когда рядом чужой запах — резкий, тревожащий, не цветочный. Она не думает. Она защищается.

Седьмой стоял с краю, ближе всех к плетню, за которым — двор Егора Кузьмина. А у Кузьминых со вчерашнего дня выл в голос.

Помер Егор. Ночью, за столом. Сердце, сказали. Фельдшер из райцентра приехал, руками развел: мужику пятьдесят восемь, пил, курил, чего вы хотите, — сердечный приступ, обычное дело, пишите. Обычное дело. Тимофей это «обычное дело» слышал за жизнь раз двести и половине не верил.

Он перелез через плетень — старый, а легкий, кости-то пустые стали, как у пчелы.

Во дворе пахло поминками: ладаном, водкой, стряпней. В горнице на лавке лежал Егор, накрытый простыней, спокойный. У стола сидела вдова, Настасья, и рядом — племянник покойного, Валерка, городской, приехавший, как он всем говорил, «дядьке помочь по хозяйству» еще неделю назад. Ладный парень. Обходительный. Слишком.

Тимофей не к покойнику шел. Он шел к столу.

На столе стоял штоф. Настойка — Егорова гордость, на абрикосовых косточках, он ее гнал каждый год и хвастал перед всем селом. Рядом — стакан, недопитый. И вот тут прибор внутри самого Тимофея, тот, что он выработал за шестьдесят лет над рамками, дал показание.

Запах.

От стакана тянуло горьким миндалем. Слабо, на самом донышке, но тянуло. Абрикосовая косточка и сама-то отдает миндалем — оттого настойку и любят. Но тут было не так. Тут било в нос резко, чисто, аж скулу сводило, — совсем не тот теплый ореховый дух, что от Егоровой наливки за прошлые годы. Тимофей знал этот запах откуда не надо. Так пахнет то, чем травят крыс и, бывает, людей.

Синильная кислота. Горький миндаль. Пчелы у седьмого улья не садились к плетню все утро — их гнала эта же вонь, снесенная ветром со двора, с открытого окна, где выветривался штоф.

— Тимофей Палыч, ты чего, — дернулся Валерка, вставая между дедом и столом. — Не трожь, это дядькино. Помянуть надо, а не нюхать.

— Помянем, помянем, — сказал Тимофей мирно. И сел. И стал слушать, как всегда слушал улей: не слова, а гул под словами.

Село уже нашумело свое. Судачили: Егор давеча крепко поругался с приезжим цыганом-лудильщиком, тот, мол, порчу навел, оттого и помер человек ни с того ни с сего. Настасья в это верила и плакала. Валерка кивал, поддакивал, подкидывал: да-да, цыган, ходил тут, недобрый, зыркал. Ложный след, аккуратно расстеленный, как половичок под ноги.

Тимофей на половичок не встал.

Он думал о простых вещах. Кто гнал настойку в этот год? Не Егор — руки уже не те, сам жаловался. Гнал племянник, Валерка, — «дядьке помочь». Кто наливал вчера за столом? Валерка. Кому шел дом, пасека этого края, участок у самой воды после бездетного дяди и хворой тетки? Один наследник на все село. И сидит он тут, и от него — Тимофей принюхался — от рукава его рубахи тянет тем же миндалем, что и от стакана. Косточки-то он толок. Много косточек. Не для вкуса.

— Валерка, — сказал Тимофей тихо, — а покажь мне, где ты жмых от косточек ссыпал. Много ж перетолок. Ведро, поди.

Парень побелел не хуже утреннего тумана.

— Какой жмых. Ты старый совсем. Иди отсюда, дед, со своими пчелами.

— Пчелы-то и не пускают, — сказал Тимофей и кивнул за окно, где седьмой улей все гудел свою тревогу. — Они, вишь, глупые. Веры в порчу не знают. Они знают запах. И ты его знаешь. И я.

Он встал, забрал стакан — осторожно, за самый край, как рамку с сердитыми пчелами, — и понес к двери. К участковому, что как раз въезжал во двор на мотоцикле помянуть да бумажку дописать.

Бумажку переписали. Стакан, штоф и Валеркин рукав уехали в район, в лабораторию, и лаборатория показала то же, что показал Тимофеев нос и седьмой улей: цианид. Из горьких абрикосовых косточек, если их много и знать способ, добывается яд, и в настойке, где и так миндалем пахнет, его нипочем не распознать. Нипочем — если ты человек. А если ты пчела, приученная за жизнь чуять чужое, — распознаешь. Первой.

Цыгана, кстати, в ту неделю в округе и близко не было. Придумал Валерка цыгана. Оболгать мертвого лудильщика легче, чем живого следователя.

Вечером Тимофей вернулся на пасеку. Туман сошел, седьмой улей ожил, загудел ровно, деловито — прибор снял тревогу, беда отошла. Дед сел на чурбак, налил себе чаю из термоса.

— Ну вот, — сказал он ульям. — Говорил же. Не думаете вы ничего. А знаете раньше всех.

Пчелы работали. Им было все равно, кто их слушает. Главное, чтобы кто-нибудь умел.