Тёмная романтика

Длина предложения — это музыка. Когда все предложения одинаковой длины, текст становится скучным, предсказуемым. Но когда ты варьируешь длину резко и намеренно, это создает ритм, который давит на читателя. Короткие. Вот они. Потом вот это длинное, развернутое, утомляющее предложение, которое растягивается, как веревка, которая становится все тяжелей. Это не стиль, это оружие. Иван Бунин знал это.

Синтаксис — это не грамматика. Синтаксис — это музыка текста. И как любая музыка, синтаксис может манипулировать эмоциями, может ускорять сердцебиение, может давить на грудь.

Когда все предложения в тексте одинаковой длины, это создает монотонный ритм. Читатель впадает в транс. Может быть, это хорошо для медитативных текстов, но если ты хочешь создать напряжение, ты должен нарушить этот ритм.

Вот предложения становятся короче. И короче. Фрагменты. Рывки. Дыхание учащается. И вот вдруг — огромное, растянутое предложение, которое кажется бесконечным, которое наматывается, как змея, которая душит. И снова — коротко. Резко. Боль.

Этот прием работает, потому что человеческое сознание работает с ожиданиями. Если ты создал ритм, мозг ожидает продолжения этого ритма. Но если ты вдруг нарушаешь его, мозг чувствует фальш, чувствует опасность. Вот это чувство опасности, это нарушение ожидаемого ритма — это самое эффективное оружие на странице.

Длинное предложение может быть больше, чем просто длина — оно может быть лабиринтом, из которого трудно выбраться. Читатель теряется в придаточных, в оборотах, и вот когда он уже не помнит начало предложения, оно, наконец, заканчивается. И он вздыхает с облегчением. И вот в этот момент облегчения ты бросаешь короткое предложение. Одно слово. Двухсловное. И читатель кончается от контраста.

Твой синтаксис должен быть не правильным, а эффективным. Он должен служить эмоции, не эстетике. Длинные предложения при описании усталости, депрессии, скуки. Короткие — при страхе, ярости, панике. Может ли быть наоборот? Да, если это служит более глубокой правде. Депрессия может быть описана серией коротких фактов. Страх может быть длинным, размытым, как кошмар.

Правдивый диалог — это не обмен репликами. Это двое людей, говорящих в пустоту, надеясь, что кто-то услышит. Персонаж A говорит о своем, персонаж B слышит совсем другое. Или вообще не слышит. Когда в диалоге два человека говорят мимо друг друга, это выглядит как жизнь. Потому что жизнь именно так и выглядит.

Настоящий диалог редко бывает диалогом. Это двое людей, говорящих в пустоту, надеясь, что кто-то услышит их монолог.

Персонаж А говорит: «Мне нужно тебе рассказать о том дне». Он говорит о моменте, когда его жизнь обрушилась. Это значит для него все.

Персонаж B отвечает: «Ты помнишь, как мы ходили в кино?» Он слышит только слово «день» и вспоминает совсем другой день. День из его собственной памяти. День из его собственного боли.

А продолжает: «...и я понял, что все потеряно». B в ответ: «Нет, это было весело. Мы смеялись».Видишь? Они говорят мимо друг друга. Их слова проходят сквозь друг друга, как призраки. И это не ошибка в диалоге. Это суть человеческого общения.

Почему это работает? Потому что люди редко на самом деле слушают. Они слушают, но слышат свое. Они проецируют на чужие слова свои страхи, свои воспоминания, свое отчаяние. И два человека могут говорить часами, не встретившись ни разу.

Возьмем практический пример. Мать говорит сыну: «Я беспокоюсь о твоем будущем». Сын слышит: «Ты разочаровываешь меня». Мать имела в виду совсем другое. Но сын услышал через фильтр собственной вины и страха.

Практический совет: когда пишешь диалог, не делай его слишком связным. Позволь персонажам говорить мимо друг друга. Позволь им слышать одно, а понимать совсем другое. Это выглядит как жизнь. Потому что жизнь именно так и выглядит. Два человека, говорящих каждый про свое, надеясь на чудо понимания, которое никогда не наступит.

Мне понадобилась справка. Какая именно — неважно; в моей жизни справки играли ту же роль, что у других людей — дальние родственники. Их было много, все чего-то требовали, и ни одна не приносила радости.

За этой конкретной — о составе семьи, триста пятьдесят рублей, а состав, между прочим, я и так знал наизусть — я и отправился в наш МФЦ. Называется он гордо: «Мои документы». Будто они мои. Будто я тут хозяин.

Вхожу. Посреди зала стоит терминал. Черный, глянцевый, с сенсорным экраном; мигает приветливо, как удав кролику.

Тыкаю. «Выберите услугу». Тыкаю дальше. Машина, поразмыслив, выплюнула бумажку. А-047. Внизу приписка: «Ожидайте вызова на табло».

Смотрю на табло. Там горит: Б-112, окно четыре. Потом моргнуло — В-006, окно два. Потом опять Б-112. Какая связь между этими числами и мной, обладателем А-047, установить было решительно невозможно. Так, вероятно, комар не понимает логики хлопка.

Я сел. Народу — рядов пять. Все сидели тихо, покорно, уставившись в свои телефоны, и время от времени вздрагивали, когда динамик под потолком произносил очередную бессмыслицу металлическим женским голосом.

И вот тут появилась она.

Тамара Леонидовна — имени ее я тогда, конечно, не знал, но узнал через сорок минут, потому что за сорок минут в очереди люди роднятся крепче, чем за год на службе. Дама лет шестидесяти, в строгом пиджаке, с картонной папкой на завязках. Папка была из той эпохи, когда вещи делали, чтоб пережить хозяина.

Она вошла, оглядела зал взглядом бригадира, принимающего смену, и громко спросила:

— Кто последний?

Зал не отреагировал. Зал сидел в телефонах.

— Я спрашиваю: кто крайний? — повторила она с нажимом, каким в прежние времена поднимали цех на субботник.

Молодой человек в наушниках нехотя вынул один наушник:

— Тут это... по талонам. Электронная очередь.

Тамара Леонидовна посмотрела на терминал. Потом на табло. Потом на молодого человека — так смотрят на ребенка, который объясняет, что суп есть не будет, потому что суп невкусный.

— Милый мой, — сказала она. — Я эти очереди видала, когда тебя еще в проекте не было. Электронная. А если она сломается? А если свет погасят? Кто за кем — помнить надо головой, а не машиной.

И — достала ручку.

Через десять минут в зале «Мои документы» работали две очереди. Одна — официальная, электронная, с табло и голосом. Другая — Тамары Леонидовны. Она обошла ряды, переписала всех в столбик на обороте какой-то квитанции и каждому назвала номер. Живой. Человеческий.

— Вы двадцать первый, — сказала она мне. — За вон той женщиной в зеленом. Запомнили? В зеленом.

Я запомнил. У меня в руке была бумажка А-047, а в голове — «за женщиной в зеленом». И, честно скажу, второй ориентир внушал больше доверия.

Люди ожили. Люди убрали телефоны. Появился предмет для беседы, общий враг и общая надежда. Кто-то отлучился «на минуточку» и, вернувшись, робко спрашивал не у машины, а у Тамары Леонидовны: не пропустил ли. Она сверялась с квитанцией и милостиво возвращала человека в бытие.

Пенсионер в кепке рассказывал, что в семьдесят девятом стоял за холодильником одиннадцать месяцев. Женщина в зеленом делилась рецептом от давления. Наушниковый юноша, поначалу споривший, теперь следил за порядком с той стороны прохода — Тамара Леонидовна назначила его помощником, и он расцвел.

Машина, впрочем, тоже работала. Табло мигало, голос звал свои Б и В. Просто на него никто уже не смотрел. Он был как радио на кухне — вроде говорит, а вроде и мебель.

И все шло прекрасно. Пока не подошла моя очередь.

То есть — очередь Тамары Леонидовны. Женщина в зеленом встала, ушла к окну, и я, повинуясь живому закону, поднялся следом. Двадцать первый. Наконец-то человек, а не буква с цифрой.

Сел к окну. Девушка-оператор взяла мой талон, глянула, и лицо ее приняло выражение вежливого сострадания.

— А-047? — говорит. — Так вас вызывали. Час назад. Дважды. Вы не подошли — талон аннулирован. Берите новый.

— Как — вызывали? — говорю. — Я тут сидел безвыходно.

— На табло было. И голосом.

Было. Голосом. Пока я стоял двадцать первым в очереди Тамары Леонидовны — крепкой, теплой, человеческой, с квитанцией и помощником, — там, на табло, тихо погас и умер мой единственный законный номер. Настоящий. За триста пятьдесят рублей.

Я вернулся к терминалу. Он мигал все так же приветливо. Взял новую бумажку — А-063.

А в зале уже строилась третья очередь. Живая. Ее возглавлял юноша в наушниках. Тамара Леонидовна свою справку получила и ушла — победительницей, с папкой под мышкой, ни разу не взглянув на табло.

Правильно, в общем-то, сделала. Машину мы в тот день и вправду перехитрили. Всем залом. Дружно.

Один я остался при машине.

Вот говорят: мусор — это ресурс. Дескать, не выбрасывай, гражданин, а сдавай, и природа тебе спасибо скажет, и копейка в карман капнет.

Врут, братцы мои.

От этой самой копейки я в прошлую субботу три часа у железного ящика простоял, спину сорвал и вышел из магазина с четырьмя рублями и полным, извиняюсь, конфузом. При всем народе.

А началось все с зятя. Зять у меня передовой, весь в этих, как их, тенденциях. Приезжает в гости, садится, ногу на ногу закидывает и говорит:

— Вы, Аркадий Пантелеич, зря пластик в помойку кидаете. Нынче за него баллы дают. Автомат такой поставили у «Магнита» — фандомат. Пихаешь бутылку, а он тебе очко на карту.

— Как это, — говорю, — очко? За бутылку?

— За бутылку — очко. За жестянку — два. Накопишь — на кофе хватит.

Я, признаться, сперва отнесся холодно. Кофе я не пью, желудок не тот. Но зерно, братцы мои, оно ведь как — упало и лежит. А потом раз — и проросло. Лежу ночью, не сплю, и все думаю: очко за бутылку. А у нас за неделю сколько той тары набегает? Кефир, минералка, лимонад внуку… И это только моя. А по подъезду?

Вот тут меня и торкнуло.

Наутро я взял два мешка — из тех, что покрепче, строительные, — и пошел по этажам. Не побираться, боже упаси. А, можно сказать, наводить в доме экологию. Стучусь к Зинаиде Марковне с третьего.

— Тара, — говорю, — пустая имеется?

— На что тебе?

— Природу спасаю.

Зинаида Марковна поглядела на меня так, будто я у ней не бутылки, а зуб золотой прошу. Но вынесла. Целый пакет. И под мышкой у меня к обеду было уже, доложу я вам, порядочное состояние. Штук сорок. Я их пересчитал — сорок бутылок, значит, сорок очков, а это, ежели по-умному распорядиться, почти что рубль восемьдесят. Иду и чувствую себя не человеком, а прямо предприятием. Заводом по переработке.

Ну-с. Приволок я это богатство к «Магниту». Стоит он, ящик этот. Синий, с дыркой, гудит и мигает зеленым глазом, будто подмигивает: неси, мол, старик, разбогатеешь.

Беру первую бутылку. Сую в дырку.

А он ее — обратно. Выплюнул. И на экране пишет культурно: «Штрихкод не распознан».

Я бутылку так и эдак. Штрихкод-то есть, вон он, а машине, вишь, не нравится. Помятый. Беру вторую — эту приняла, лязгнула, засчитала. Очко! Третью — обратно. «Тара повреждена».

— Да чем же она повреждена, — говорю ей, машине, вслух. — Целехонька!

Молчит. Мигает.

Четвертую съела, пятую выплюнула, на шестой вообще задумалась и мигать перестала. Стою я, братцы мои, весь в поту, спина ноет, мешок разворочен, бутылки по полу катаются, а сзади уже очередь. И дышат.

— Мужчина, вы долго?

— Я, — говорю с достоинством, — природу спасаю.

— Вы ее вон где спасаете, всю дорогу загородили.

А тут, как на грех, из дверей выходит та самая Зинаида Марковна. С третьего. Увидала свои же пакеты, увидала, как я перед ящиком на карачках ползаю, и глазки прищурила.

— Ах вот оно что, — говорит на весь магазин. — Природу он спасает. А сам на моей таре наживается! Я, значит, копила, а он — в карман!

Тут, братцы, во мне все и оборвалось. Как объяснишь, что с сорока бутылок мне очков накапало — кот наплакал? Что машина эта половину не берет, а на что берет — я и сам не пойму?

— Мадам, — говорю, — да я вам эти очки все до единого верну! Подавитесь!

— Мне твои очки не нужны! Мне совесть твоя нужна, а ее у тебя, гляжу, нету!

Ну и пошло. Народ в очереди развлекается, кто за меня, кто за нее. Один парень молодой снимает все на телефон — для истории, говорит. Кассирша вышла из-за кассы поглядеть.

А машина знай себе мигает.

Короче сказать, забрал я свои непринятые бутылки — их две трети осталось, — сгреб в мешок и пошел к выходу. Красный, как флаг на демонстрации. Уже в дверях автомат вдруг ожил, звякнул и выдал мне на карту чек.

Подхожу к кассе. Кассирша чек глядит, потом на меня.

— С вас, — говорит, — накопилось четыре рубля. Списать на покупку?

Четыре рубля. За три часа, за сорванную спину, за мешки, за войну с Зинаидой Марковной и за позор при всем народе — четыре рубля.

— Списывайте, — говорю глухо.

Взял я на эти четыре рубля… ничего не взял. Не хватило ни на что. Продавщица сжалилась, дала мне до ровного счета один леденец. Барбарисовый.

Иду домой, сосу леденец, тащу мешок непринятых бутылок обратно — куда ж их теперь. И думаю: вот оно, значит, как. Хотел я природу спасти, а вышло — природа меня чуть до инфаркта не довела.

А зять вечером звонит:

— Ну как, Аркадий Пантелеич, освоили фандомат?

— Освоил, — говорю. — Кушай, дорогой, свой кофе сам. А я уж по старинке. В помойку. Она хоть спину не рвет и характер у нее покладистый.

Двенадцать лет. Ровно столько прошло с тех пор, как в Йоханнесбурге умерла женщина, которую собственное правительство официально считало врагом государства. Не за бомбы, не за оружие — за романы.

Надин Гордимер писала книги. И три из них — «Люди Джулая», «Хранитель древностей», «Дочь Бюргера» — власти ЮАР запрещали одну за другой, будто от абзацев можно защититься полицейским кордоном. Спойлер: нельзя.

Начнём с очевидного парадокса, который почему-то до сих пор мало кого смущает: белая женщина из привилегированной йоханнесбургской семьи стала главным литературным голосом против апартеида — системы, которая её же, по сути, кормила и одевала. Удобно? Нет. Гордимер это прекрасно понимала и не пыталась спрятаться за красивыми словами о солидарности. Она честно признавала: писать о чужой боли, стоя одной ногой на стороне угнетателя — задача почти невыполнимая. И тем не менее выполняла её сорок лет подряд, книга за книгой, награда за наградой, обыск за обыском.

Да, обыском. В её доме их проводили не раз. Спецслужбы искали рукописи, письма, доказательства связи с запрещённым Африканским национальным конгрессом. Нашли достаточно, чтобы окончательно занести писательницу в чёрные списки — но недостаточно, чтобы посадить. Гордимер балансировала на грани десятилетиями. Нельзя не восхититься этим цирковым номером без страховки.

«Хранитель древностей» (The Conservationist), вышедший в 1974-м, взял Букеровскую премию — и это при том, что роман, мягко говоря, не льстил белому фермерскому классу. Сюжет: богатый промышленник Мерринг покупает ферму, чтобы почувствовать себя ближе к земле, этаким джентльменом-аристократом. А потом на его земле находят труп неизвестного чернокожего мужчины. Тело закапывают наспех, для порядка — и оно снова всплывает после ливня. Символ грубый? Возможно. Но работает он до сих пор безотказно: прошлое, которое зарывают неглубоко, обязательно вылезет наружу. ЮАР узнавала себя в этом зеркале и явно не была в восторге.

Потом случилась «Дочь Бюргера» — 1979 год, книга про дочь коммуниста-активиста, унаследовавшую не столько убеждения отца, сколько его невозможность жить обычной жизнью. Роман запретили практически мгновенно после публикации. Смешно (хотя кому как): цензурный комитет счёл его слишком опасным для умов южноафриканцев, а спустя несколько месяцев запрет сняли — якобы книга оказалась не такой уж и подрывной. Она была ровно такой же подрывной, просто чиновники не придумали, как объяснить запрет без ссылки на очевидное: боялись правды, а не литературы.

«Люди Джулая» — 1981-й, и вот здесь начинается настоящая жуть, которая аукается нам прямо сейчас. Роман описывает воображаемое будущее, в котором в ЮАР вспыхивает восстание чернокожего населения. Белая семья Смейлзов бежит из горящего города — куда? В деревню своего многолетнего слуги, того самого Джулая. Ролевая иерархия переворачивается мгновенно и без сантиментов: хозяева становятся зависимыми, слуга — единственным, кто способен их защитить. Никакого пафоса, никакой сентиментальности. Просто голая, неудобная логика власти, поставленной с ног на голову.

Забавно — хотя, если вдуматься, совсем не забавно, — что после падения апартеида некоторые критики упрекали Гордимер именно в этом романе: мол, слишком мрачно, слишком безнадёжно она представила будущее. Настоящая история распорядилась мягче, переход власти обошёлся без масштабной резни. Но давайте начистоту: книга и не претендовала быть прогнозом. Она была предупреждением. А предупреждения работают, даже когда конкретный сценарий не сбывается один в один.

Нобелевку по литературе Гордимер получила в 1991 году, за год до официальной отмены апартеида. Символичнее не придумаешь. Комитет фактически признал: вот человек, который описывал распад системы ещё тогда, когда система делала вид, будто она вечна.

И вот тут — самое неприятное. Сегодня, читая новости про беженцев, стены на границах, законы о «нежелательных элементах» в самых разных странах — от этого никуда не деться, параллели лезут сами. Гордимер писала не только про Южную Африку. Она писала про механику страха: как привилегия учится оправдывать себя, как государство находит юридический язык для несправедливости, как обычные люди привыкают закрывать глаза, потому что иначе жить неудобно.

Её проза жёсткая, без сентиментальных красивостей — предложения то короткие, рубленые, то вдруг разворачиваются на полстраницы, с придаточными внутри придаточных, будто мысль персонажа буксует и никак не может остановиться. Это не изъян стиля. Это способ показать состояние человека, который живёт внутри лжи и пытается нащупать, где заканчивается его собственная вина.

Мерзкий холодок под рёбрами — вот что чувствуешь, дочитывая «Людей Джулая» сегодня. Не потому что это фантастика. А потому что это давно перестало ею быть.

Гордимер умерла 13 июля 2014 года, в возрасте 90 лет, в собственном доме в Йоханнесбурге. Тихо. Без драмы, которой было полно в её книгах. Двенадцать лет спустя её романы всё ещё запрещают — не официально, конечно, кто же сейчас так грубо, — а просто вычёркивают из школьных программ там, где неудобно объяснять детям, откуда берётся неравенство. Метод изменился. Суть — нет.