Багровая комната на Рубинштейна

Клуб называется «Кобальт», но кобальтового в нем нет ничего — сплошной багрянец, дым и низкий бас, от которого дрожат ребра. Я работаю здесь бариста в дневную смену, а он приходит по ночам. Владелец. Тот, о ком на Рубинштейна шепчутся так, будто он не человек, а городская легенда с плохой репутацией.

Питер. Улица Рубинштейна — та самая, барная, где к десяти вечера тротуар превращается в живую реку из курток, каблуков и сигаретного дыма. Днем тут почти прилично: пекарня на углу пахнет корицей, старушка выгуливает таксу, дворник скребет наледь. А ночью улица показывает клыки. «Цоколь», «Терминал», десятки вывесок, и между ними — неоновая буква «К», единственная синяя на всей улице. Издевка, наверное. Хозяйская.

Его зовут Аркадий. Хотя кто зовет его по имени? Все — «сам». «Сам приехал», «сам недоволен», «сам просил не беспокоить». Мне тридцать один, я разведенка с ипотекой на Ваське и склонностью влюбляться в тех, от кого надо бежать. Идеальная жертва для такого места.

Впервые я увидела его в четыре утра.

Смена кончилась, зал вымели, я гасила свет и считала мелочь в кассе — та вечно не сходилась на пару сотен, я уже привыкла докладывать свое. И вдруг поняла: я не одна. У окна, что выходит во двор-колодец, стоял мужчина. Спиной ко мне. Высокий, в темном пальто, хотя внутри было душно, как в бане.

— Мы закрыты, — сказала я. Голос дрогнул. Дура.

Он не обернулся.

— Я знаю. Я тут за это отвечаю.

Вот и все знакомство. Он повернулся — медленно, будто ему было лень тратить движения, — и я забыла, как дышать. Лицо у него было из тех, что не запоминаешь по чертам, а запоминаешь по ощущению. Как удар под дых. Седина на висках, а глаза молодые, злые, внимательные. Смотрел так, словно уже знал про меня все: и про ипотеку, и про бывшего, и про то, что кассу я докладываю из своих.

— Вы Марина, — сказал он. Не вопрос. — Дневная. Кофе у вас лучше, чем у ночных.

— Вы пьете мой кофе?

— Я много чего делаю, о чем вы не знаете.

И ушел. Просто взял и растворился в служебном коридоре, а я еще минут пять стояла с горстью монет в кулаке и слушала, как в груди что-то дергается — как рыба на крючке.

Дальше было хуже.

Он стал приходить в мою смену. Днем, когда «Кобальт» пуст и невинен, когда солнце лезет в окна и подсвечивает пыль над барной стойкой. Садился в углу, всегда спиной к стене (я потом поняла — такие люди не садятся спиной к двери), просил эспрессо, двойной, без сахара, и молчал. Час, полтора. Читал что-то в телефоне, иногда — старую бумажную книгу, что для владельца ночного клуба выглядело так же нелепо, как балетная пачка на боксере.

Мы разговаривали. Сначала о ерунде. Потом — не о ерунде.

— Почему «Кобальт», если все красное? — спросила я как-то.

Он усмехнулся. У него была особая усмешка — одним углом рта, будто вторая половина лица не разрешала себе радоваться.

— Потому что кобальт — это яд. Красивый. Синий. Раньше им травили — медленно, по капле, не отличишь от простуды. — Он отхлебнул кофе. — Люди приходят сюда за красотой. А получают дозу. По капле. И думают, что это они так решили.

— А вы?

— А я отмеряю дозы.

Я должна была уйти тогда. Честное слово, должна была. Любая нормальная женщина услышала бы в этих словах сирену, красную мигалку, надпись «беги». Но я — не нормальная. Я налила себе второй капучино и осталась слушать.

Про него ходили слухи. Разные. Что клуб — прикрытие. Что до «Кобальта» был другой клуб, в Москве, и он сгорел вместе с одним неудобным человеком внутри. Что жену его никто не видел уже три года, а квартира на набережной Мойки за ним числится. Что он не спит по ночам — вообще. Я собирала эти истории, как ребенок собирает стекляшки, и не верила ни одной. Точнее — не хотела верить.

Однажды он опоздал. Впервые. Пришел к закрытию, бледный, и на манжете белой рубашки темнело пятно. Ржаво-бурое.

— Порезался, — сказал он, поймав мой взгляд. — Стекло. Разбили бокал.

Мойка на Рубинштейна, я знала, работала исправно; бокалы били каждую ночь. Логично. Все было логично. И все равно холодок пополз под ребра — мерзкий, липкий.

— Марина. — Он сел, но кофе не попросил. — Хотите, покажу вам город? Настоящий. Не этот, туристический, а мой.

Надо было отказаться.

— Хочу.

Мы шли по ночному Питеру, и он вел меня так, будто держал в руках ключи от всех дверей. Свернули с Рубинштейна в подворотню, которую я сто раз проходила и не замечала. Прошли Фонтанку — черная вода, желтые пятна фонарей плавали в ней, как утонувшие луны. Он рассказывал про дома: тут жил ростовщик, тут — актриса, отравившая любовника, тут в блокаду был госпиталь. Все его истории были про смерть. Я заметила это только под утро, у Аничкова моста, когда кони над нами вставали на дыбы, черные на сером небе.

— Почему у вас все рассказы заканчиваются плохо? — спросила я.

Он остановился. Взял мою руку — просто взял, без спроса, — и его пальцы были ледяными, несмотря на майскую ночь.

— Потому что я рассказываю только правду. А правда всегда заканчивается плохо. — Он посмотрел на меня сверху вниз, и в глазах его не было ничего, кроме меня. Только я, отраженная дважды. — Ты мне нравишься, Марина. Это плохо. Для тебя.

— Почему плохо?

— Потому что все, что мне нравится, я в итоге ломаю. — Пауза. Вода плескалась о гранит. — Спроси кого угодно. Спроси про мою жену.

Вот. Он сам открыл дверь. А я — дура, вечная дура — вместо того чтобы бежать по Невскому со всех ног, шагнула ближе. Так близко, что чувствовала запах его пальто: табак, дорогой парфюм и что-то еще, металлическое, чему я не хотела давать имя.

— Может, я не ломаюсь, — сказала я.

Он засмеялся. Тихо, почти нежно. И поцеловал меня — там, на мосту, под лошадьми Клодта, и поцелуй был как та самая доза: красивый, синий, медленный. Я почувствовала, как по капле во мне что-то умирает и что-то рождается одновременно.

А потом, у самого моего уха, он шепнул:

— Не приходи завтра днем. Приходи ночью. Мне надо тебе кое-что показать в подвале «Кобальта».

И ушел в белую питерскую ночь, оставив меня на мосту с колотящимся сердцем и одним-единственным вопросом, от которого сводило зубы.

Что в подвале?

Я не знаю, приду ли. Вру. Знаю.

Приду.