Формула с двумя неизвестными
Химфак МГУ, корпус на Ленгорах, третий этаж. Лаборатория двести семь — это три вытяжных шкафа, хроматограф, что по средам гадит (только по средам; может, там живёт привидение, кто знает), и такой запах — ацетон, этилацетат, ещё что-то, какое-то бесимённое зелье горьковато-сладкое, слегка мерзкое. Потом Нина поняла: так пахнет его одеколон. Или лаба вся в этом одеколоне. В общем, понять она так и не смогла, где запах кончается, где начинается.
Ян Эдуардович Штерн. Пятьдесят один. Органический синтез — вот его стихия, сто сорок публикаций, индекс Хирша двадцать три. По стандартам русской химии — неплохо, даже хорошо. Нина, как подобает аспирантке, попыталась все сто сорок прочитать. Дошла до... ну, восьмидесяти. Честнее сказать — до шестидесяти. После третьей страницы формулы просто превращались в кашу, в чёрный месиво букв и символов, что ли.
Случай.
Её научрук уехал в какой-то Сколтех, и аспирантов раскидали, как карты. Нине досталась судьба — Штерн. Коллеги жалели. «Сложный человек», — шептали они, переглядываясь. Студенты подбирали слова похлеще. «Гений», — говорил о себе сам Штерн, но то ли шутка, то ли нет — Нина не разобралась.
Вторжение в кабинет.
— Что вы можете делать?
— Хроматография колоночная. ИК-спектроскопия. ЯМР как-то так, базово.
— Базово это как конкретно?
— Сигнал от помех отличу. В большинстве случаев.
Он издал звук — не совсем смех, не совсем фырканье, что-то среднее. И первый раз (она это заметила) посмотрел на неё. На неё, а не на распечатанный файл с её бумажками, не на смешной короткий список публикаций. На неё саму. Серые, острые, как осколки — глаза за очками в тонкой металлической оправе. Смотрел так, что спину пронизало.
— Ладно, пойдёшь, — сказал он. Просто так, между делом.
Нина не поняла толком, что именно «пойдёшь» означало — она сама, её умения, или просто такая вот вся ситуация, в целом. Спрашивать не стала. Вообще было лень что-то уточнять.
Работа. Она вот она, работа была, ежедневная, часов по четырнадцать. Штерн являлся в восемь утра, исчезал в одиннадцать вечера, иногда оставался на старом кожаном диване в кабинете — истёртом, с подозрительным тёмным пятном в левом углу, о происхождении которого Нина предпочитала не размышлять. Нина подстроилась; не потому, что приказ был, а потому, что не могла себя заставить в другое время уйти.
Это было неправильно. Она понимала. Опасный знак.
Месяц. Потом второй. Третий идёт.
Он рассказывал о реакциях, о механизмах — о том, как молекулы движутся, сталкиваются, распадаются и собираются заново; это было не просто объяснение, это было — как кино на самом деле смотреть. Не ютубовский научпоп, который жевать рот ломит, а настоящее, живое описание от человека, который понимает дело до мозга костей. Каждое его слово летело в цель. Молекулы в его речи пульсировали, как люди на танцполе — отталкивались, притягивались, перегруппировывались, искали друг друга.
Нина слушала — и забывала записывать.
— Вы не конспектируете, — замечал он как-то небрежно.
— Я помню.
— Помнить мало. Понимать надо.
— Я ж понимаю. Вроде.
— Вроде не для науки подходит.
Грубо? Да, грубовато. Но без смысла колющего; просто привычка к точности, которая разлилась на всё вокруг, даже на слова.
Но вот что Нина не могла уловить, так это — граница. Где наука кончается и что-то другое начинается. Когда он приближается спиной, глаза на монитор, его дыхание на её шее, три секунды максимум, — это ещё входит в руководство аспирантом или уже нет? Когда приносит кофе (отвратительный растворимый, но в чистой кружке, а не в мензурке, как себе) — это что такое?
Ноябрь. Ссора.
Нина накосячила с синтезом — напутала порядок добавления реагентов, два дня в трубу, и дорогущий катализатор в довесок. Штерн сидел молча — ровно шестьдесят секунд, Нина могла поклясться, — потом произнёс, совсем тихо, словно говорит сам с собой:
— Я не в состоянии работать с человеком, которому плевать.
— Мне не плевать!
— Тогда почему вы в облаках витаете?
Она не ответила. Потому что истина была такова: из-за тебя. Потому что три недели уходили не на катализатор, а на то, как он глаза щурит при мелком шрифте, на родинку у него на запястье, на его «хм» — короткое, глухое, почти в себя — когда результат красивый получается.
Нина встала и ушла. Не хлопнула — осторожно, как воровка. По коридору вниз, на первый этаж, на улицу. Ноябрь. Снег мокрый, неприятный. Ленгоры в мареве — блеклые, размытые, как плохой акварельный набросок.
Телефон завибрировал.
Сообщение. От Штерна. Впервые — не о работе.
«Вернитесь. Прошу.»
Она стояла у входа, за воротник снег лез, пальцы сиренели. Перечитала четыре раза. Пять. «Прошу» — он никогда так не говорил. Четыре месяца — ни разу.
Вернулась.
Он в коридоре. Без халата. Без очков — держит в руке, так что костяшки белеют. Без них он не такой казался — мягче как-то, почти уязвимый; или Нине просто хотелось, чтобы казался.
— Я не имел права так разговаривать, — сказал он.
— Не имели.
— Я плохо... — запнулся, Штерн запнулся, представляете. — С людьми плохо разбираюсь. С реакциями хорошо. С людьми — отвратительно.
— Это видно.
Угол его рта дёрнулся. Микродвижение, наполовину сантиметра, — и то, что ей показалось, может быть, улыбкой.
— Нина.
Впервые. Имя. А не то, что раньше; не фамилия, не «коллега», не отчуждённое «вы там».
— Что?
— Я должен кое-что сказать. Это непрофессионально. Вероятно, неуместно. И нарушает как минимум три статьи этического кодекса.
Тишина. Гулкая, полупустой коридор, где-то ниже хлопнула дверь, пахнет этилацетатом и мокрой курткой одновременно.
— Для меня вы не просто аспирантка. Вы... важны. И это вот — это проблема.
Шаг. Один. Может, чуть больше. Расстояние — меньше метра. Запах его одеколона, тот самый горьковато-сладкий, который она когда-то за ацетон принимала.
— Ян Эдуардович.
— Да?
— Это не проблема. Это данные. А данные, как вы сами учите, надо не игнорировать, а интерпретировать правильно.
Он моргнул. Потом — опять то же самое, полулыбка как дёрганье мышцы.
— Вы мои же аргументы против меня используете.
— Я внимательный ученик.
Коридор химфака, десять вечера, люминесцентные лампочки — одна из них мигает, противно жужжит. Романтика тут, господи, какая романтика; полусырой коридор, линолеум, запах реактивов — два человека, которые понимают: граница уже пройдена. Не физически; они даже не потрогались друг друга. Но граница, она вот тут, в словах; в «прошу» и в «вы важны».
Обратно — нет пути. Или есть, но зачем.
— Кофе хочешь? — спросила Нина.
— Растворимый?
— Ужасный.
— Идеально.
Они пошли — по коридору, к кухне; рядом, но не касаясь, может быть, тридцать сантиметров между ними (Нина, может быть, даже примерно отмеривала; химик же, в конце концов; точность у них в крови), и в голове у неё одно: вот оно, начало. Не конец, не середина. Начало того, что не имеет формулы, не имеет инструкции, воспроизвести его невозможно.
И впервые в жизни — это её не пугало.
Загрузка комментариев...