Лента контента

Меня привезли в Ласточкино гнездо среди зимы.

Летом туда не пробиться — толпы, селфи-палки, катер за катером от Ялты, продавцы магнитиков и чебуреков на смотровой. А в феврале Крым другой. Аврорина скала торчит над свинцовым морем как обломок зуба, ветер сдирает кожу, и замок — маленький, игрушечный снаружи, готический пряник над обрывом — стоит совсем один.

«Реставрация интерьеров, закрытый объект», — значилось в договоре. Хорошие деньги. Про хозяина не значилось ничего.

Я Аля, декоратор из Симферополя. Специализация — старая лепнина, потолочные розетки, ручная позолота. Работы в Гнезде оказалось немного: главный зал, где потолок пошел трещинами от вечной вибрации — море внизу бьет о скалу день и ночь, и весь замок этим бьется тоже, чуть-чуть, на уровне костей. Привыкаешь не сразу.

Поселили меня в комнатке при кухне. Электрочайник, раскладушка, обогреватель, который выл. По вечерам я спускалась по серпантину в кафе «Прибой» у нижней площадки — единственное, что работало зимой, — брала харчо и лаваш, и старая гречанка-хозяйка, тетя Соня, наливала мне чачи «для сугреву, дочка». От нее пахло кофе и гвоздикой. Она была живая, теплая, настоящая.

А в замке было холодно даже с обогревателем.

Хозяин появился на третий вечер.

Я штукатурила карниз, стоя на стремянке, — и вдруг поняла, что в зале кто-то есть. Не услышала. Почувствовала, как чувствуешь сквозняк из открытой двери.

Он стоял у панорамного окна. Спиной к черной воде. Высокий, в темном свитере грубой вязки, лицо резкое, южное — грек или, может, караим, каких много было здесь встарь. Возраст не читался: то ли сорок, то ли много, много больше.

— Не подходите к балкону после заката, — сказал он вместо приветствия. Голос ровный, но с трещинкой. — Там ветер... заигрывается.

— Заигрывается? — я слезла со стремянки.

— Обрыв сорок метров. Вода. Люди подходят посмотреть на волну — и им начинает казаться, что вниз лететь недолго и не страшно. — Он наконец повернулся. Глаза темные, почти без белка на этом свету. — Особенно женщинам. Не спрашивайте почему. Просто не подходите.

Я подошла в ту же ночь. Конечно, подошла — а вы бы нет?

Балкон крохотный, кованая решетка, а за ней — пропасть и рев. Ветер и правда был странный. Не толкал, не рвал — а гладил. Заботливо. Обнимал за плечи, подпихивал под колени, будто уговаривал: ну наклонись, ну глянь, там внизу так красиво, белая пена в темноте, иди, иди сюда.

Я перегнулась через решетку.

Меня схватили за локоть. Резко, больно. Втянули обратно в зал.

— Я же сказал, — выдохнул он. Впервые я услышала в нем чувство — злость пополам со страхом. — Сказал же.

— Вы дрожите, — сказала я. Дрожал не он. Дрожала я. Но и он — тоже.

Вот с этого началось.

Мы стали проводить вечера вместе. Его звали Ксандр — так он назвался, я не поверила, но переспрашивать не стала. Он знал историю замка до последнего гвоздя: как в тысяча девятьсот двенадцатом немецкий нефтепромышленник Штейнгель выстроил этот готический каприз на месте старой деревянной дачи; как в двадцать седьмом землетрясение обрушило часть скалы, а замок устоял — «чудом», говорят в путеводителях. Ксандр усмехался на слове «чудом».

— Не чудом, — сказал однажды. — Ценой.

— Какой ценой?

Он налил мне вина. Себе — воды. Всегда только воду.

— В таких местах, Аля, всегда кто-то стоит на страже. Кто-то, кто удерживает камень над бездной. И он не может уйти. И не может позвать кого-то к себе — потому что тот, кого позовут, тоже больше не уйдет. — Он смотрел на море. — Поэтому я предупреждаю всех. Держитесь балкона подальше. Уезжайте, как закончите потолок. Не привыкайте к этому месту.

Я привыкла.

К реву воды, который стал колыбельной. К тому, как замок дрожит в такт моему сердцу. К его голосу, к тому, что он никогда не касался меня — кроме той единственной ночи на балконе, когда спас. К тому, что за окном февраль тянулся и тянулся, а я не считала дней. Тетя Соня в «Прибое» смотрела на меня все тревожнее. «Дочка, ты бледная стала. Как воск. Уезжай в город, к людям».

Потолок я закончила в начале марта. Розетки сияли свежей позолотой, трещины ушли. Работа была сделана. Договор — исполнен.

— Завтра катер, — сказал Ксандр. Ровно. — Тетя Соня вызовет тебе с утра. Собирайся.

— А ты?

— А я остаюсь. Я всегда остаюсь. — Он впервые посмотрел мне прямо в лицо, долго. — Уезжай, Аля. Прошу. Ты единственная, кому я успел сказать вовремя. Остальные... — он не закончил.

— Остальные что?

Он отвернулся к черному окну. И я увидела в стекле отражение зала — люстру, стол, себя.

Его отражения в стекле не было.

За окном ревело море. Сорок метров вниз. Белая пена в темноте — так красиво.

— Ветер заигрывается, — сказала я тихо. — А ты?

— А я держу камень над бездной, — ответил он, не оборачиваясь. — Уже сто лет держу один. И знаешь, что самое страшное? — Голос дрогнул. — Что я устал. Что мне хочется, чтобы кто-то остался рядом. И я каждую ночь борюсь с этим желанием сильнее, чем ветер борется за тебя. Поэтому — катер. Утром. Обещай.

Я не обещала.

Утром пришел катер. Тетя Соня стояла на нижней площадке, махала рукой, звала: «Аля, дочка, спускайся, чачи на дорогу налью!»

Я стояла у панорамного окна. Смотрела на серпантин вниз — к живым людям, к харчо, к гвоздике и кофе, к Симферополю, к обычной теплой жизни в семи минутах спуска.

И на балконную дверь. За которой гладил ветер.

Ксандр спал где-то в глубине замка — днем он всегда исчезал. Выбор был только мой.

Катер погудел. Еще раз. Потом — ушел. Я слышала, как стихает мотор.

Сейчас вечер. Солнце садится в море, красное, багровое, заливает зал кровавым светом. Скоро он проснется и придет в главный зал — и увидит, что я не уехала.

Я смотрю в окно, где нет его отражения.

И жду, когда он спросит: почему.

А я не знаю, что отвечу. Знаю только, что осталась держать камень над бездной. Вдвоем.