Детективы

В Спасской церкви под Вологдой сквозняк был не сквозняк, а знамение.

Свечи у северной стены гнулись сами. Без ветра. Тянуло куда-то в холодный камень, к образу архангела, чей лик реставраторы наполовину освободили из-под поздней записи, — и старухи, крестясь, объясняли просто: святой не любит чужих. Дышит. Смотрит.

Тимофей Сергеевич в знамения не верил.

Он верил в вещи потяжелее: в левкас, в связующее, в состав пигмента. Реставратор монументальной живописи с тридцатью годами за плечами, он знал, что чудеса чаще всего пахнут скипидаром, а призраки живут в трещинах штукатурки. Его вызвали доканчивать работу после того, как прежний мастер — молодой, толковый Егор — сорвался с лесов и разбился насмерть. Оступился, сказали. Голова закружилась на высоте. Бывает.

Леса стояли те же. Тимофей Сергеевич поднялся, осмотрел настил у северной стены — там, где Егор работал в последний день, — и провел ладонью по доске.

Доска была подпилена.

Не сломана — подпилена снизу, аккуратно, у самого крепления, так, чтобы держала спокойный вес, но выдала того, кто резко потянется вбок. Опилки кто-то смел, но в пазу застряла свежая стружка — светлая, смолистая, ей от силы неделя. Тимофей Сергеевич ничего не сказал. Он сунул стружку в карман и стал смотреть на фреску.

Архангел глядел на него в упор — суровый, темноликий, с крылом, еще замазанным белилами позднего письма. Егор расчищал именно это крыло. И тут-то, приглядевшись, Тимофей Сергеевич увидел странное.

Ниже фрески, у самого пола, штукатурка была другой.

Чуть иного тона, чуть иного зерна — песок крупнее, извести больше. Заплата. Свежая, хоть и подкрашенная под старину умелой рукой. Кто-то вскрывал здесь стену и заделывал обратно. А потом — вот оно, объяснение всех знамений — заделал не наглухо: за штукатуркой осталась пустота, ниша, и оттуда, через незаметную щель, шел в церковь холодный воздух подклета. Тот самый сквозняк, что гнул свечи к северу. Дыхание святого. Дыхание дыры.

В храме было что прятать.

Тимофей Сергеевич знал эту церковь по описям: здесь хранился старинный образ Спаса — намоленный, черный от времени, из тех, что стоят в музейных каталогах со звездочкой. Он подошел к иконостасу и снял Спаса со стены. Перевернул.

Оборот выдал все.

Доска была старой — а вот два гвоздя в нижней шпонке блестели свежим железом, машинной резьбы. И торцы: подлинную доску за триста лет ведет, коробит, точит жучок. Эта же была ровной, будто вчера из-под фрезы. Тимофей Сергеевич поднес к красочному слою лупу, потом — маленькую лампу с фильтром, что всегда носил в кофре. Под ультрафиолетом лак светился ровно, молодо, без благородного темного свечения старых олиф. А в белильных пробелах на хитоне лежали густые, плотные белила — цинковые, а то и титановые.

Титановых белил до двадцатых годов прошлого века не существовало в природе.

Трехсотлетний Спас был написан краской, которой на момент его мнимого рождения еще не изобрели. Список. Подделка. Хорошая, музейного уровня, — но подделка. Оригинал кто-то унес. А в нишу за фреской, надо думать, прятали то, что ждало своего покупателя и своей ночи, — иконы, снятые с других приходов той же ловкой рукой.

Егор это увидел. Молодой, глазастый — он расчищал крыло архангела, заметил свежую заплату внизу, полез разбираться. И понял то же, что теперь понял Тимофей Сергеевич. За это его и уронили с лесов.

— Нравится? — раздалось снизу.

У подножия лесов стоял Гурий Фомич — благодетель, попечитель реставрации, человек, что «нашел деньги» на храм, доставал сусальное золото и редкий пигмент, возил мастеров на своей машине. Улыбчивый, хлебосольный. Стоял и смотрел вверх, и в руке у него была та самая ножовка по дереву — узкая, с мелким зубом.

— Славная работа, — сказал Тимофей Сергеевич спокойно, спускаясь. Спокойствие в его ремесле — первое дело; дрогнет рука — испортишь фреску, а тут не фреска. — Список отменный. Кто писал — мастер. Жаль, титановые белила подвели. Их в восемнадцатом веке не было, Гурий Фомич. Мелочь. Но она всегда есть.

Улыбка попечителя не сползла — просто окаменела, как левкас на морозе.

— Егор тоже говорил про мелочи, — сказал он тихо.

— Егор был прав. И доска на лесах — тоже мелочь. Свежий распил. Вы смели опилки, а стружку в пазу не заметили. Она у меня.

Повисло молчание — глухое, церковное, в котором слышно, как оплывает свеча.

Гурий Фомич качнул ножовкой. Шагнул. И тут по всей северной стене свечи разом легли к югу — сквозняк переменился: снаружи, от паперти, хлопнула дверь, и в храм, стряхивая снег, вошли двое. Тимофей Сергеевич вызвал их еще утром, из сельсовета, по телефону, — участкового да следователя из района. Он в знамения не верил, зато верил в предусмотрительность.

Гурия Фомича взяли у самого иконостаса, под взглядом темноликого архангела, чье крыло так и осталось наполовину в белилах.

Потом, когда все утихло и людей увели, Тимофей Сергеевич снова поднялся на леса. Свеча в его руке горела ровно — сквозняк из ниши он заткнул ветошью. Дыхание стены смолкло.

Он смотрел на архангела долго. Лик был суров, но не страшен. Просто внимателен — так внимателен бывает мастер к чужой работе.

— Не любишь чужих, — сказал реставратор вслух и усмехнулся. — А я, брат, свой. Я тебя из-под извести и достаю.

И взялся за скальпель — освобождать крыло дальше, слой за слоем, до настоящего.

Давление падало весь день.

Стрелка барографа ползла вниз медленно, упрямо, как что-то обреченное. Нина смотрела на нее и без сводки знала, чем кончится: к ночи задует, к полуночи станет белым молоком, а к утру перевал закроется наглухо. Тянь-Шань не спорит. Тянь-Шань просто закрывает дверь.

Метеостанция «Кара-Бель» стояла на две тысячи восемьсот, в седловине под перевалом, — четыре домика, психрометрическая будка на курьих ножках, флюгер да антенна. Ближайшее человеческое жилье — поселок Ак-Суу, восемнадцать километров вниз, по серпантину. Наверх — перевал и ледник. Больше ничего. Только ветер и цифры.

Нина вела наблюдения одна вторую неделю. Напарник, Тураш, ушел в поселок за продуктами и, как водится, застрял — не то свадьба, не то запой, разница на такой высоте небольшая. Так что чай она грела на одну кружку. И кот, станционный, рыжий, облезлый Прогноз, тоже жил на одну душу.

В дверь постучали на закате.

Она вздрогнула — здесь не стучат, здесь некому. Открыла. На пороге стоял мужчина: куртка-штормовка, рюкзак, обветренное лицо, руки в цыпках. Улыбнулся через силу.

— Геолог я. Костин. От партии отбился на леднике, связь потеряли. Перевал сегодня утром перешел — думал, к людям выйду. А тут вы. Пустите погреться?

— Заходите, — сказала Нина. — Куда ж вас на ночь глядя.

Он вошел, стянул рюкзак, сел к печке. Она поставила чайник. И, наливая, посмотрела на его ноги.

Ботинки были сухие.

Не просто не мокрые — сухие, теплой рыжей пылью припорошенные по ранту. Такая пыль — внизу, в долине, у реки, где кошары и грунтовка. Наверху, на перевале, с рассвета мело. Она сама записывала: метель, видимость ноль, лавинная опасность. Через тот перевал сегодня и снежный барс не прошел бы, не то что человек с рюкзаком. А если бы прошел — ботинки были бы в ледяной каше, штанины колом, лицо сожжено не ветром, а настом.

Он пришел не сверху.

Он пришел снизу.

Нина улыбнулась и подала кружку. Внутри у нее сделалось холодно — тем ровным, деловым холодом, каким тянет от ледника перед бураном.

— Замерзли, наверное, — сказала она. — На перевале-то сегодня жуть, я по приборам вижу. Вам повезло проскочить до метели.

— Повезло, — кивнул он и отхлебнул.

Он не поправил ее. Не сказал: «Какая метель, утром ясно было». Он просто согласился с погодой, которой не видел. Человек, который правда шел по перевалу восемь часов, помнил бы каждую минуту этой белой пытки. А этот согласился с чужими словами, как школьник, не выучивший урок.

Радио на столе тихо шипело. Днем, между сводками, эфир принес новость из Ак-Суу — скупую, рваную: на дальней кошаре нашли убитым старика-сторожа, забрали деньги отары, ищут кого-то, кто ушел в горы. Нина тогда пропустила мимо ушей. Теперь эта фраза сидела в комнате третьей.

— Связь у вас есть? — спросил Костин будто между делом. — Партию бы предупредить.

— Есть. Рация. Только в буран глохнет напрочь, — соврала она наполовину. Основная рация работала. Но был еще запасной передатчик, старый армейский, в сенях под тулупом, — на крайний случай. Костин про него знать не мог.

Стемнело мгновенно, как всегда в горах. Задуло. Домик задрожал, снег пошел по стеклу наискось. Гость сидел у печки и грел ладони, а глаза его нет-нет да и обшаривали комнату: дверь, окно, антенный ввод.

Нина хлопотала. Постелила ему на топчане в дальней комнате, дала одеяло, пожелала спокойной ночи буднично, по-хозяйски. И ушла к себе. Легла не раздеваясь. Слушала.

Он ждал, пока она уснет. Она — пока уснет он.

Победила погода.

К трем часам ночи Нина поняла то, чего гость понять не мог: барограф пошел вверх. Давление росло — быстро, уверенно. А это значит, что буран выдыхается. К рассвету небо очистится, ветер ляжет, и по укатанному ночному насту вниз, в Ак-Суу, можно будет спуститься за три часа. Она читала это по стрелке так же ясно, как другие читают буквы.

Он этого не читал. Для него за окном по-прежнему выла верная смерть — белая, непроходимая. Городской человек боится метели всем нутром и не выйдет в нее ни за что. Вот на этом страхе она и сыграла.

Перед рассветом Нина тихо оделась. Проскользнула в сени, вытащила из-под тулупа армейский передатчик, вынесла его наружу, за будку, под затихающий ветер. Пальцы не слушались. Она вызвала пост в долине — три раза, медленно — и назвала все: станцию, гостя, сухие ботинки, кошару, сторожа.

«Держите его до утра, — прохрипело в ответ. — На рассвете выходим снизу. Небо даете чистое?»

— Даю, — сказала Нина, глядя, как над зубцами перевала прорезается первая зеленая полоса. — Через час будет ясно. Идите смело.

Костин проспал свой единственный шанс. Он берег себя от бурана — а буран уже ушел. Когда он проснулся и понял, что дверь можно открыть, что снаружи тихо и светло, было поздно: снизу, по чистому насту, поднимались трое в тулупах, и уходить ему было некуда — только на перевал, где ждала не метель, а голый лед и высота.

Он сдался у психрометрической будки, подняв руки, — маленький, замерзший, не понимающий, как так вышло.

А вышло просто. Горы врут человеку постоянно. Приборам — никогда. Нина знала, у кого спрашивать.

Потом она вскипятила чай на одну кружку, взяла на колени рыжего Прогноза и записала в журнал утреннюю сводку. Давление: растет. Видимость: полная. Все, как и должно было быть.

Абсолютный слух — не подарок. Заноза.

Аркадий Львович Гринберг понял это еще мальчишкой, когда на первомайской демонстрации духовой оркестр завалил трубу на четверть тона так, что у него потом три дня ныл коренной зуб. Никто вокруг не морщился. Сорок лет прошло — а мир для него так и остался чуть-чуть расстроенным. Люди врут постоянно, легко, с удовольствием. Струны — никогда.

В дом на Собинова его позвали в среду. Позвонил племянник покойного, Гоша: голос гладкий, будто по нему прошлись бархоткой. «Дядюшкин инструмент, „Красный Октябрь“, довоенный кабинетный. Хотим оценить перед продажей. Вы же его вели?»

Вел. Иннокентия Германовича Штейна — коллекционера, скрягу, меломана, — Аркадий Львович обслуживал двенадцать лет. И рояль его знал лучше, чем собственную ладонь. Каждую клавишу. Каждый войлочек, севший от ярославской сырости.

Штейн умер за неделю до звонка. Сердце. Нашли утром — за инструментом, голова на клавишах, руки соскользнули на колени. В городе поохали и забыли. Квартира на Собинова, ноты, рояль — все уходило Гоше, единственной родне.

День был серый, мокрый. Ярославль под таким небом становится похож на старую фотографию, которую забыли в воде. Аркадий Львович поднялся на третий этаж, отдышался — годы, будь они неладны, — и вошел.

Пахло пылью и чуть-чуть валерьянкой. Гоша был вежлив до приторности: чаю? нет? как угодно. Аркадий Львович чаю не хотел. Он хотел к роялю.

Поднял крышку. Провел пальцем по деке — привычка, ничего больше. И взял «ля» большой октавы.

Тишина. Точнее — глухой деревянный стук молоточка о ничто.

Он ждал этого. Две недели назад струна на этой ноте лопнула — старая, усталая бронза, — и он заказал в Москве специальную басовую, обвитую канителью. Такую в киоске не купишь. Штейн ворчал, что играть без «ля» — все равно что говорить без буквы «эр», и требовал поторопить мастеров. Струна из Москвы так и не пришла. Нота стояла мертвой.

— Знаете, — сказал Аркадий Львович негромко, — а ведь ваш дядюшка так и не дождался струны.

— Какой струны? — Гоша улыбался, но улыбка чуть запоздала. На полтакта. Настройщик такие вещи ловит.

— Басовой. «Ля». Ее нет вот уже две недели.

— И что?

— Да ничего. Просто странно.

Он закрыл крышку и попрощался. А вечером пошел к Соломину.

Капитан Соломин, грузный, усталый, с вечной изжогой, служил в отделении на Свободы и когда-то дружил с Аркадием Львовичем на почве шахмат. Играли раз в месяц, молча, под чай.

— Штейн, — сказал настройщик, расставляя фигуры. — Коллекционер с Собинова.

— Инфаркт. Дело закрыто.

— В котором часу он, по-вашему, умер?

Соломин полез в память, как в набитый ящик.

— Экспертиза плавала — тело нашли под утро, отопление жарит, точность так себе. Но есть свидетель. Соседка снизу, Зоя Павловна. Клянется: часов в девять вечера старик играл. Как всегда, свой полонез. Значит, до девяти был жив-здоров. А племянник заходил около половины десятого — постучал, услышал музыку сквозь дверь, решил не мешать старику, ушел. Так и записали: жив в двадцать один час.

— Полонез, — повторил Аркадий Львович. — Тот самый? Который с раскатом в самом начале, левой рукой, вниз, в бас?

— Почем мне знать. Играл и играл.

— А я знаю. Я этот полонез слушал двенадцать лет. Он начинается с октавы в большой октаве. С «ля».

Соломин поднял глаза от доски.

— И?

— И «ля» в этом рояле молчит уже две недели. Струна лопнула, замена не пришла. Мертвая клавиша, капитан. Стучит деревяшкой — и все. Живой человек не мог сыграть этот полонез на этом рояле в тот вечер. Никак. Это как петь верхнее «до» без голоса.

Тишина. Пешка застыла в пальцах Соломина.

— А ваша соседка слышала полный, богатый бас. С раскатом. Значит, слышала не игру.

— А что?

— Запись. У Штейна стоял в углу катушечный магнитофон, «Астра». Он себя записывал — старик был тщеславен, любил слушать себя вечерами. И пленки были старые, годичной давности. До того, как струна лопнула. На пленке «ля» звучит. В комнате — уже нет.

Соломин отодвинул доску.

— Договаривай.

— Кто-то включил магнитофон погромче, у самой двери, и вышел. Чтобы сосед и — главное — сам «случайный гость» услышали живого пианиста в девять вечера. А Штейн к тому часу был мертв уже часа три. И убил его тот, кому нужно было именно это: чтобы все поверили, будто в девять старик еще играл. Тот, у кого на девять — не алиби, а спектакль. Тот, кто «постучал и не стал мешать».

Они поехали на Собинова вдвоем.

Магнитофон стоял в углу, накрытый салфеткой. Пленка была заправлена и домотана до конца — забыли перемотать. А на приставном столике у двери, куда его перенесли той ночью, остался светлый прямоугольник в пыли — ровно по размеру «Астры». Гоша спешил. Он все продумал, кроме одного: он не был настройщиком. Он не знал, что в доме, где одна струна молчит, тишина громче любого крика.

Его взяли на кухне, с чашкой недопитого чая. Полонез так и остался стоять на пюпитре — раскрытый на первой странице, где в самом начале, в басу, октава «ля», которую этот рояль уже никогда не сыграет.

Аркадий Львович шел домой пешком. Дождь перестал. Город снова сделался чуть-чуть расстроенным — но это, по крайней мере, была честная фальшь.

На метеостанции зимой считаешь не дни, а сроки. Срок — это измерение: раз в три часа, ноль-ноль, три, шесть, девять, и так по кругу, в любой буран, хоть падай. Термометры в будке, психрометр, снегомерная рейка, ветер, давление. Записал в журнал — свободен до следующего. Три часа. Потом опять в степь, в темень, в минус тридцать.

Тимур считал эти сроки семь лет. Пост стоял в Бетпак-Дале — Голодной степи, как ее звали, — за двести километров от ближайшего живого поселка. Летом марево, полынь, суслики свистят. Зимой белое ничто до самого края земли и ветер, который не стихает никогда, только меняет злость.

Степь он знал наизусть. Каждый бархан, каждую трещину, каждый след — заячий крестик, лисью цепочку, паутинку тушканчика. Потому чужой след и ударил его сразу, как пощечина.

Это было в конце января, после срока в двадцать один ноль-ноль. Он вышел с фонарем к психрометрической будке, снять показания. Обошел. И под лучом фонаря, у самых ножек будки, увидел вмятины. Человеческие. Валенок или бурок, крупный размер, свежие — их еще не замело, а мело всю ночь.

Тимур был на посту один. Напарник, Сакен, уехал в район за две недели до того — жена рожала, — и вернуться должен был не скоро: дорогу перемело, вертолет не гоняли из-за пустяка.

Следы шли от будки в степь и там терялись в надувах. Он посветил вслед — темнота проглотила луч. Постоял, чувствуя мерзкий холодок под меховым воротником, потом плюнул на суеверие и вернулся в дом записывать цифры. Работа есть работа.

Наутро следов не было. Ветер прибрал.

Но после следующего срока они появились опять. И Тимур заметил закономерность, от которой ему стало совсем нехорошо: следы приходили только между сроками. Пока он в будке, у приборов, — чисто. Стоит уйти в дом, к журналу, — и вот они, свежие, вокруг будки, вокруг сарая с углем, у двери в сени. Будто кто-то следил за расписанием. Ждал, пока Тимур уткнется в цифры под лампой, и выходил. А расписание метеоролога знает всякий, кто хоть раз работал на посту: сроки одни и те же по всей стране, ноль, три, шесть, девять.

Потом начала убывать снегомерная рейка. То есть не рейка — снег вокруг нее был потревожен, будто набирали пласты. За водой? Топить снег? Живому нужна вода.

А через день из кладовки пропала половина мешка муки и две банки тушенки. Замок на кладовке был цел. Но окошко-продух под крышей — выставлено.

Вот тут бы Тимуру все и понять. Но человек, оставшийся один в белом ничто, думает не головой, а спиной, по которой бегут мурашки. И он вспомнил байку.

Ее travили еще старики на курсах. Будто в пятидесятых на одном из здешних постов зимовал метеоролог, засыпало его бураном на месяц, и он замерз прямо у будки, не дойдя до дома четыре шага. И будто с тех пор в глухие зимы кто-то выходит к его посту и передает по рации сводки — точные, верные сводки о погоде, — а частота у той рации давно мертвая, пост закрыт полвека как.

И рация. Да. Рация была третьей вещью.

По ночам, между сроками, Тимур ловил на старом ламповом приемнике голос. Слабый, с хрипом, сквозь треск эфира. Голос называл цифры — температуру, давление, ветер. Называл их с того самого закрытого поста, с двадцать второго, которого нет ни на одной действующей карте. И цифры были... правильные. Такие же, какие Тимур сам только что снял в своей будке. Один в один.

В голове само собой сложилось: замерзший метеоролог все еще несет срок. Мертвый, а исправный. Степь любит такие истории, у нее их много, она их бережет.

Три ночи Тимур почти в это верил. На четвертую — приборы победили.

Потому что он был человек цифр, а не сказок. И цифры говорили простое: если голос по рации называет ту же температуру, что у меня в будке, — значит, он мерит тем же воздухом. Значит, он рядом. Мертвый метеоролог полвека давности не знал бы, что сегодня минус двадцать девять, а не тридцать один. Это знает только тот, кто сейчас, этой ночью, стоит на этой земле и мерзнет, как и я. Живой человек. Живому нужна мука, тушенка, вода из снега и тепло. Живой выставил продух и живой выходит, когда я не смотрю.

Ложный след — призрак — Тимур отбросил тем же способом, каким отбрасывал завышенное показание барометра: сверил с другими приборами, и оно не сошлось.

Закрытый пост стоял в пятнадцати километрах, за грядой. Развалины, все знали. Туда он и пошел — не ночью, дурней нет, а после утреннего срока, по свету, с ружьем, которое держат на постах от волков. Шел долго, по своим же меткам, чтоб не сгинуть.

Старая станция осела в снег по окна. Но из ржавой трубы над ней тянулся дымок. Тонкий, живой. А у входа, притороченные к нартам, лежали его мешок муки и его банки тушенки.

Человек внутри не сопротивлялся. Он и не мог — обмороженный, заросший, в трех тулупах, с воспаленными глазами. Беглый. Ушел с этапа еще осенью, отлежался в развалинах, а зимой еда кончилась, и он стал жить с чужого поста — тихо, по расписанию, зная сроки метеоролога лучше самого метеоролога, потому что от этих сроков зависела его жизнь. А рация... старый приемник он чинил от скуки и одиночества и в бреду голода передавал в пустоту то, что подслушивал: цифры соседнего живого поста. Единственный человеческий голос, который у него был, — чужой.

Тимур не поднял ружья. Он напоил его горячим, довел, дал знать по большой рации в район. За беглым прилетели через два дня, когда дорогу пробило.

— Как ты понял, что я живой, а не... — прохрипел тот в вертолете, кивая куда-то в белое, где степь хоронит свои легенды.

— Ты назвал сегодняшний градус, — сказал Тимур. — Мертвый назвал бы вчерашний. Или никакой. А ты мерз вместе со мной. Это и выдало.

Потом он вернулся на пост, снял показания за пропущенный срок, записал в журнал ровным столбиком. Ветер не стихал. Степь молчала, белая до края земли.

Приборы не врут, думал Тимур. Только их надо уметь читать. И сказку — тоже проверять по цифре.

Ночная аптека на Васильевском закрывалась в девять, но свет за стеклянной дверью горел до утра. Лидия Марковна любила эти пустые часы. Днем — очередь, кашель, чужое раздражение, «а подешевле нету?». А ночью тихо. Ночью рецепт можно прочитать не торопясь, вникнуть.

Рецепт рассказывает о человеке больше, чем сам человек.

Тридцать лет за прилавком научили ее этому ремеслу — читать по бумажке чужую жизнь. Вот дрожащий почерк — у врача рука устала под конец смены или у больного трясутся пальцы. Вот доза чуть выше обычной — значит, прежняя не помогла, болезнь упирается. Провизор знает то, чего не знает покупатель: любое лекарство — это яд, которому велели притвориться другом. Все дело в цифре. В той самой цифре, что стоит после названия.

Он появился в октябре. Вежливый. Серое пальто, зонт-трость, лицо из тех, что забываешь у самого выхода. Приходил перед закрытием, минут за десять до девяти, будто подгадывал, чтобы не при людях.

В первый раз — средство от бессонницы. Обычное дело.

Во второй, дней через пять, — капли для сердца. Тоже ничего.

Лидия и не думала бы, если б не третий раз. Крысиный яд. Старой рецептуры, с солями таллия — такую отраву еще держали на складе с давних времен, и брали ее редко, деревенские да со складов. А этот — в дорогом пальто, руки холеные, ногти чистые.

— Крысы замучили, — сказал он и улыбнулся. — Новый дом, а уже завелись.

Новый дом. Лидия кивнула, отпустила. Но что-то в столбик уже легло — так, невзначай, как ложится камешек в ботинок: сперва не мешает, потом не дает ступить.

В новых домах крыс не бывает. Не сразу. Нужны годы, подвалы, трубы, слои. Свежая бетонная коробка — она стерильна, там еще краской пахнет. Откуда крысы?

Он пришел еще. И еще. Лидия стала записывать — не нарочно, а привычкой аптекаря, что помнит каждого хроника. Слабительное. Толченый активированный уголь, много. Средство от выпадения волос. Опять сердечное. И снова тот старый яд с таллием.

И вот тогда она сложила все в один столбик и посмотрела на сумму. А сумма сложилась в картинку, от которой во рту стало сухо.

Таллий. Соли таллия — это тихая смерть, растянутая на недели. Человек слабеет, теряет волосы, у него горят ступни, немеют ноги, мутится в голове, крутит живот. Похоже на десяток обычных болезней сразу, оттого его почти невозможно поймать: врачи лечат симптомы, а причину не ищут, кто ж заподозрит крысиный яд в приличной семье. Слабительное и уголь — чтобы гнать через кишечник, изображать «отравление несвежим». Капли для сердца — потому что сердце сдает. А средство от выпадения волос... Лидия сглотнула. Волосы у отравленного таллием лезут клоками. Он покупал лекарство от симптома, который сам же и создавал. Заботливый. Ухаживал.

Она ошиблась только в одном — и это был ее ложный след.

Сперва Лидия решила: он травит себя. Есть такие — медленное, обставленное самоубийство, чтобы близкие не догадались, чтобы страховку не потеряли. Все сходилось: сам приходит, сам берет, ни разу не назвал имени того, для кого. И она почти уже пожалела его, тихого человека в сером пальто.

Почти. Пока в очередной раз, отсчитывая сдачу, не заметила его руки. Спокойные. Ни дрожи, ни желтизны, ни того сухого блеска кожи, что бывает у отравленного. Ногти ровные, лунки чистые. Здоровые руки. Такие руки не пьют таллий полгода. Такие руки его наливают.

Значит, дома кто-то есть. Кто-то, кому он капает это по каплям в чай, в суп, в компот — понемногу, терпеливо, между заботливыми покупками «средства от выпадения волос».

— Как ваш больной? — спросила Лидия однажды, отпуская ему уголь. Спросила легко, буднично, будто про погоду. — Раз уж вы столько всего берете. Может, врача бы?

Он замер. Всего на миг — но она этот миг поймала, тридцать лет ловит чужие миги над прилавком.

— Теща, — сказал он наконец. Мягко. — Совсем плоха. Врачи разводят руками.

— Разводят, — согласилась Лидия. — Бывает.

Он взял пакет, поблагодарил, вышел под мокрый фонарь. А она стояла и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, и понимала: теперь он знает, что она спросила. Что она сложила. Аптекарь, который считает вслух, — опасный аптекарь.

В ту ночь она не пошла домой сразу. Сидела в подсобке при одной лампе, пила остывший чай — и вдруг с отвращением отставила стакан: чай был ее собственный, свежий, но рука не поднялась допить. Вот что он делает с человеком, подумала она. Отравляет саму мысль о чашке.

Наутро Лидия сделала то, что должен был сделать всякий на ее месте гораздо раньше. Достала свою тетрадь. Аптекари обязаны вести учет ядовитых средств — кому, когда, сколько. Она аккуратно выписала все даты, все дозы того старого крысиного яда с таллием на одно и то же серое пальто. Получилось десять строк за два месяца. Десять доз, которых с лихвой хватило бы на трех крыс размером с человека.

С этой тетрадью она пошла в отделение.

Участковый сперва глядел скучно — мало ли, крыс травит, имеет право. Но когда Лидия объяснила, что такое таллий и почему заботливый зять покупает лекарство от выпадения волос, скука сошла. Проверили. Теща зятя лежала в больнице третью неделю с диагнозом, который врачи все меняли: то полиневрит, то отравление, то нервное. Волосы у нее лезли клоками. Врачи разводили руками — ровно как он и говорил.

Анализ на таллий сделали в тот же день. Он был положительный.

Взяли зятя вечером, у дверей той самой больницы, куда он нес теще компот в банке. Компот забрали на экспертизу. В компоте нашли то, что Лидия и предполагала.

Потом, много позже, следователь спросил ее: как вы догадались, ведь он ни разу не проговорился, вежливый, осторожный?

— А он и не должен был проговориться, — сказала Лидия Марковна. — За него проговорился рецепт. Точнее, его покупки. Кто лечит выпадение волос, тот знает, отчего они выпадают. А знать это заранее... — она пожала плечами. — Так не бывает. Если только сам не устроил.

Аптека на Васильевском по-прежнему закрывается в девять. Свет в окне горит до утра. Лидия Марковна все так же любит пустые часы, когда рецепт можно прочитать не торопясь. Только чай теперь заваривает крепче. И допивает до дна — назло всем, кто отравляет саму мысль о чашке.

Гранит не врет. Это Аркадий Львович усвоил еще подмастерьем, тридцать лет назад, когда старик Пафнутьев учил его держать резец под правильным наклоном и не спешить на закруглениях. Люди — те врут постоянно, легко, будто дышат. А камень терпит. Прими он хоть чужое имя, хоть кривую дату — удержит, донесет, покажет всякому, кто умеет читать.

Аркадий читать умел.

Мастерская стояла у самых ворот кладбища под Тверью, в приземистом кирпичном сарае, где вечно висела каменная пыль — мелкая, сладковатая, она садилась на язык, на ресницы, на остывший стакан чая. Чай, кстати, был дрянной. Но горячий, и на том спасибо.

Вдова пришла под вечер, в конце марта, когда над оградами уже гасло небо, а фонарь у ворот дрожал, разгораясь. Дорогое пальто. Сапоги не по здешней грязи — узкие, модные; она их берегла, ступала брезгливо, на носках. Нелли Борисовна. Муж утонул. Герман Аркадьевич, сорок семь лет, провалился под лед на Волге ниже плотины.

— Тела... — она запнулась, поправила ремень сумки, — тела пока не нашли. Течение. Но справка есть, все оформлено.

Аркадий кивнул. Такое бывает — река не всегда отдает. Закрытый гроб, а то и вовсе пустой; хоронят память.

— Мне нужно быстро, — сказала она. — До сорока дней успеть. Плачу вдвое. Наличными.

Вот тут он и насторожился. Не из-за денег — деньги дело хорошее. Из-за спешки. Люди в горе спешить не умеют; горе тягучее, оно топчется на пороге, боится входить в мастерскую, где режут имя близкого в камень. А эта торопилась, будто на поезд.

— Портрет будете ставить? Керамику?

— Обязательно. Вот. — Она положила на пыльный верстак снимок. — Только сделайте покрупнее. Чтобы лицо хорошо.

Аркадий взял фотографию к настольной лампе. Так он делал всегда: гравер должен вжиться в лицо, прежде чем отдать его вечности. Морщины у глаз, наклон бровей, где тень ляжет, где блик. Он изучал чужие лица подолгу — это была его работа и его профдеформация. Он видел на снимках то, чего не замечали заказчики. Отражение вспышки в очках. Спрятанный за спиной палец. Однажды разглядел на свадебном фото, что жених стоит в чужом пиджаке — рукава коротки, — и оказался прав, пиджак одолжили в тот же день.

Герман Аркадьевич смотрел с фотографии спокойно. Плотный, лысоватый, руки на коленях. Сидел за столом у окна. А за окном, чуть смазанный, но читаемый — отрывной календарь на стене кухни.

Май.

Аркадий поставил стакан. Отпил. Холодный.

Покойный утонул в марте. Так сказано в справке, так сказала вдова — «до сорока дней успеть», значит, смерть свежая, мартовская. А календарь за его плечом показывал май. Не прошлый, не будущий — тот самый лист, который отрывают каждое утро. Снимок сделали в мае. Через два месяца после того, как Герман Аркадьевич ушел под лед.

Можно ошибиться. Может, старый снимок, календарь прошлогодний забыли перевернуть. Всякое. Аркадий и сам так себе сказал, чтобы унять мерзкий холодок под ребрами.

— Красивый снимок, — сказал он ровно. — Недавний?

— Летний, — быстро ответила Нелли Борисовна. И тут же поправилась: — Прошлого лета. Он не любит... не любил, когда его фотографируют.

Не любит. Настоящее время дернулось в ее речи, как рыба на крючке, и ушло вглубь. Она сама не заметила. А он заметил.

— К девятому мая сделаю, — сказал Аркадий. — Приходите.

Он работал десять дней. Резал имя, даты — тысяча девятьсот такой-то тире две тысячи такой-то. Врезал в камень чужую ложь, потому что доказательств у него не было, только календарь да оговорка, а с этим в милицию не пойдешь: засмеют.

Следователь Кутепов, впрочем, не засмеялся. Они знали друг друга лет пятнадцать — Аркадий делал памятник его матери и денег не взял. Кутепов выслушал про календарь, про «не любит», про спешку и сорок дней.

— Сорок дней тут ни при чем, — сказал он, разминая папиросу. — А вот полгода при чем. Через полгода после признания безвестно погибшим страховая платит. Крупная сумма, если полис был. Проверим полис.

Полис был. Оформлен за четыре месяца до того, как Герман Аркадьевич так удачно провалился под лед именно там, где течение уносит тела и спросить не с кого.

Ложный след Аркадий отработал сам, в мыслях, еще до Кутепова. Он думал: убила. Вдова убила мужа и заметает — оттого спешка, оттого наличные, оттого пустой гроб. Складно. И неверно.

Потому что через неделю он увидел Германа Аркадьевича живым.

Тот пришел на кладбище под вечер — проверить, как режут его собственный камень. Не удержался, дурак. Постоял у ворот, в кепке, воротник поднят, но лицо Аркадий уже знал наизусть, он это лицо в камень десять дней врезал. Плотный, лысоватый. Живее всех живых. Смотрел на свою будущую могилу с той же спокойной миной, что и на фотографии.

В груди у Аркадия что-то оборвалось и покатилось вниз. Он стоял в дверях мастерской, весь в каменной пыли, с болгаркой, которая еще дожужживала на верстаке, и понимал: покойник его тоже увидел. И понял, что гравер смотрит не как на прохожего.

Минуту они глядели друг на друга через кладбищенский двор. Или две. Или десять секунд — кто считал.

— Хороший камень, — сказал наконец Герман Аркадьевич, подойдя. Голос низкий, ровный. — Дорогой?

— Оплачено, — ответил Аркадий.

— Жена расстроена. Брат утонул. — Он усмехнулся уголком рта. — Похожи мы с братом были. Все путают.

Брат. Ловко. Аркадий не помнил, чтобы в справке был брат, но кивнул: конечно, брат, как же иначе. И почувствовал, как пыль на языке стала совсем горькой.

— Я лица не запоминаю, — соврал гравер, глядя ему точно в переносицу. — Тридцать лет режу — все на одно. К девятому будет готово.

Что-то дрогнуло у того в глазах — не поверил. Постоял еще. Потом ушел, не оглядываясь, а Аркадий смотрел ему в спину и думал, что напрасно соврал так гладко: гладкая ложь пугает больше, чем правда.

В ту же ночь он позвонил Кутепову из автомата у станции — домашний телефон вдруг показался ненадежным.

Взяли обоих через день. Германа Аркадьевича — на квартире у той самой Нелли Борисовны, где на кухне висел отрывной календарь, теперь уже перевернутый на нужный месяц; поздно. Страховую он получить не успел. Полис, поддельная справка, пустой гроб на кладбище — все сложилось, как складывается мозаика, когда найдешь угловой кусок.

А угловым куском был лист календаря за плечом покойника.

Камень Аркадий доделал. Кутепов попросил — приобщили к делу как вещественное. Стоит теперь на складе вещдоков плита с именем живого человека и датой смерти, которой не было.

Гранит не врет, думал Аркадий, отхлебывая свой дрянной горячий чай. Врут люди. А камень — камень только терпит. И ждет того, кто умеет читать.

На пасеке смерть чуют раньше людей. Это не присказка. Это работа такая.

Сорок лет я держу пчел в горах над Саргаей, в Бурзянском краю, где мед темный, как деготь, и злой, как сама эта земля. За сорок лет я разучился слышать тишину. У меня в ушах всегда стоит гул — ровный, теплый, как печка. По этому гулу я знаю про улей все. Есть ли матка. Полны ли соты. Здоров ли расплод. И — был ли рядом чужой.

Пчела — она ведь помнит запах беды. Подойди к точку злым, вспотевшим со страху, дыхни перегаром — и получишь свое. А подойди тихим, с чистыми руками, — не тронут, хоть голым садись. Старики говорили: пчела грешника жалит, а праведника обходит. Я в это, положим, не верил. Я верил в запах.

В то августовское утро мой точок ревел.

Не гудел — ревел. Я проснулся еще затемно от того, что гул был не тот. Вышел на крыльцо в исподнем, босой по холодной росе, и понял: беда. Пчелы валили из ульев черными вихрами, вились столбом, садились и снова взлетали, метались, не находя себе места. Так бывает, когда матку убьют. Осиротевшая семья мечется день, другой, потом сникает.

А к обеду прибежал с деревни мальчишка: дядя Захар, а Гайсу-то нашли мертвым. Соседа моего, через два лога. Лежит в избе на лавке, тихий, спокойный, ни раны, ни следа. Фельдшер приехал из райцентра, руками развел — сердце, дескать, старик, восьмой десяток, во сне и отошел.

И пошел по деревне шепот. Пчелы-то, слыхали, у Захара с ночи как взбесились. Чуют. Всегда чуют, когда хозяйский сосед помирает, — вон и ревут по нему. Бабки закивали, зашептали, кто-то и перекрестился.

Мистика.

Я бы, может, и сам поддался — тепло все-таки, когда думаешь, что твои пчелы по покойнику убиваются. Да только Гайса мне не хозяин и не родня. С чего бы моим пчелам его оплакивать? Их дело — свой улей, своя матка, свой мед. До людских похорон им заботы нет.

И я пошел к точку. Не молиться. Смотреть.

Ревел один улей громче всех — крайний, с краю ряда, тот, что у самого спуска в лог. Я подкурил дымарь, пыхнул, откинул крышку. И у меня внутри что-то опустилось, будто в холодную воду шагнул.

Рамки стояли не так.

Понимаете, у пчеловода в улье все по порядку, как книги на полке: с краю — медовые, к центру — с расплодом. Я эти рамки ставлю сорок лет одной рукой, вслепую, в темноте. А тут — переставлены. Не как попало, нет; кто их вынимал, тот знал, что делает, — вернул на место, но чужой рукой, не моей. Две поменял местами. И расплодную помял, стряхнул с нее пчел — от того и сиротский рев: он матку, видать, зашиб в спешке.

А между рамок, там, где раньше было пусто и я про эту пустоту знал, — теперь и вовсе пусто. Только на дне, в подморе, лежала тряпица. Старая, вощеная. Пустая.

И тут я вспомнил Гайсу. Как он, хитрый старик, посмеивался: «Захар, а я деньги в пчелах держу. Кто ж к пчелам полезет? Вор в улей руку не сунет, а сунет — так его самого вынесут». Я думал — брешет. А он не брех. Он свои сбережения, все, что за жизнь скопил, в вощеной тряпице держал в улье. Пчелы стерегли лучше собаки.

Значит, ночью кто-то пришел к Гайсе. Знал про деньги — а про них знали двое: сам Гайса да тот, кому он проболтался. Пришел, вынул тряпицу. Пчелы поднялись. И либо Гайса проснулся и его — тихо, подушкой ли, рукой, оттого и следа нет, — либо помер сам от страху да натуги. А пришлый, забрав свое, полез назад ставить рамки, чтоб я не заметил. Ставил знающими руками. Но не моими.

Сначала-то на деревне грешили на чужих. Табор третьего дня стоял под горой, цыгане, кони. Ну как не они. Да только цыган к бурзянскому улью не подойдет и на аркане — здешние пчелы дурного человека за версту метят, а про деньги в улье табору знать неоткуда. Нет. Тут ходил свой. Тот, кто с пчелами на «ты». Тот, кто дымарь в руках держать умеет — потому и не искусан весь: он окуривал улей, работал спокойно, как я бы работал.

А кто у нас с пчелами на «ты» да Гайсе близок? Племянник его, Юлай. Он у старика на пасеке в подпасках ходил, пока не спился да не разругался. Он один и знал, где что стоит.

Я пошел к нему в тот же вечер. Не судить — посмотреть.

Юлай сидел на завалинке, курил. Правая щека у него вспухла, глаз заплыл, губа раздута — будто пчел ловил ртом. Свежие жальца, я их за версту вижу. И руки в красных крапинах.

— Пчелы покусали? — спрашиваю ласково.

— Осы, — говорит и глаз отводит. — В сарае гнездо.

Осы, как же. Оса кусает и живет. А в тебе, Юлай, жала торчат — по-пчелиному. Пчела жалит и умирает, оставляя жало в обидчике. Их у тебя в щеке с десяток. Столько ос сразу не бывает. Столько бывает одно: когда лезешь ночью в чужой улей, а он просыпается.

Я ничего ему не сказал. Я старый, а он молодой и злой, и лог рядом. Я пошел в правление и позвонил в район, участковому. Сказал: приезжайте, у Гайсы под лавкой поищите вощеную тряпицу с деньгами, а найдете — сверьте, у кого руки в свежих пчелиных жальцах да улей у покойного переставлен чужой рукой. Он живет через два лога. Спросите про ос.

Нашли. И тряпицу нашли — Юлай ее далеко деть не успел, под своей же поленницей. И жала эксперт из щеки повытаскивал, все до одного пчелиные, все с моей, бурзянской, породы — их от иных отличают, порода дикая, приметная.

Матку в осиротевшем улье я подсадил новую, семья отошла, к сентябрю снова таскала мед. Мед в тот год вышел темный и горький, злее обычного. Люди говорили — оттого что пчелы гневались.

Я им не спорил. Пусть думают, что пчелы чуют смерть и судят виноватых.

А по правде — они просто не терпят, когда чужая рука лезет туда, где им положено сторожить. И ревут, покуда ты не придешь и не поймешь: рамки-то стоят не так. Всего и надо было — послушать. Пчелы всегда знают первыми. Люди — если повезет — вторыми.

Провизор читает людей по бумажкам.

Врач пишет рецепт наскоро, в три секунды, а я потом полчаса над ним колдую — и вижу за латынью не буквы, вижу человека. Вижу, чем болен, вижу, богат или беден, вижу, любят его дома или ждут, когда уже. Сорок лет за прилавком. Минск, ночная аптека на углу, зеленый крест над дверью гудит и мигает, и в этом гуле я состарилась.

Тамара Викентьевна — это я.

Ночью в аптеку заходят не за витаминами. Ночью — беда: то ребенок горит, то старику сердце жмет, то запил человек и трясется. Я всех знаю. А того — не знала.

Он пришел в первый раз в марте. Приличный, в драповом пальто, руки чистые, ногти в порядок приведены. Мягкий такой. Принес рецепт на имя какой-то Ковалевой А. П. Взял, что положено, поблагодарил, вышел в мокрый снег.

Я бы и не вспомнила. Мало ли приличных.

Но через неделю он пришел снова. С рецептом на имя Сидорчук М. И. И вот тут во мне что-то насторожилось — не сразу, а как заноза, которую сначала не чувствуешь, а потом весь день ковыряешь. Почерк. Рецепт был выписан тем же почерком, что и прошлый. Тот же наклон, та же петля у «р», та же привычка не дописывать хвостик у цифры. Один врач. Ладно, бывает, участковый один.

Вот только участковые не выписывают то, что выписывали здесь.

Я стала откладывать. Тихо, для себя, копию в отдельную папочку. За месяц он принес восемь рецептов. Восемь разных фамилий — Ковалева, Сидорчук, Бондарь, еще, еще. Восемь больных. И один почерк на всех восьми.

А теперь — что он брал.

По отдельности — ничего. Тут снотворное. Там средство от бессонницы. Здесь порошок для желудка. Порознь — аптека, а не аптека, а благодать. Но я старый провизор, я складываю не бумажки, я складываю дозы. И когда я сложила все, что этот человек унес за месяц на восемь чужих фамилий, у меня под ребрами стало холодно и пусто.

Потому что он еще и покупал крысиный яд. В хозяйственном, через дорогу, — мне продавщица Люся по-соседски шепнула. А в том крысином яде, что тогда возили, была одна дрянь. Соль таллия. Тяжелый металл, без вкуса, без запаха, в чае не разберешь.

И вот тут все сошлось.

Потому что каждый раз, беря лекарство, он рассказывал. Люди у прилавка болтливы, особенно кто нервничает. «Это для тетушки, ей совсем худо, волосы вон полезли клоками, лысеет, бедная». В другой раз: «Соседка слегла, ноги, говорит, как ватные, немеют, не чует пола». В третий: «Мамаша жены жалуется, в глазах туман, и рвет ее, сердечную».

Волосы лезут. Ноги немеют. Туман в глазах. Рвота.

Любой провизор вздрогнет. Это ведь не восемь разных болезней. Это одна. Одна-единственная, и я ее знала по старым справочникам, по военным еще временам. Так выглядит отравление таллием. Медленное. Аккуратное. По капле, по чаинке, изо дня в день — пока человек не угаснет, и все вокруг вздыхают: «сгорел, сердешный, что за напасть, врачи руками разводят».

Врачи и разводили. Симптомы-то расплывчатые, на десять хворей похожи. Ни один участковый не свяжет выпадение волос у бабки с Комаровки и онемение ног у деда с Немиги. А я связала. Потому что оба рецепта прошли через мой прилавок, писаны одной рукой, и обоих «навещал» один и тот же приличный человек в драповом пальто.

Сначала я думала на врача — раз почерк один, значит, доктор бесчестный, приторговывает. Ложный след. Пошла тихонько узнавать про поликлинику, что за углом. А врача такого нет. И не было. Почерк не докторский — рецепты поддельные, выписаны им самим, ловко, по образцу. Он и есть врач. И аптекарь. И убийца.

Кто ж он этим восьмерым?

Я поняла в тот вечер, когда он пришел в девятый раз — уже без пальто, по-домашнему, будто своя тень у прилавка. Он взял очередной порошок и, укладывая в карман, обронил ласково:

— Тяжело со стариками-то. Один я у них, сиделка да сынок в одном лице. Кто ж еще присмотрит. Ни родни, ни соседей — все ко мне тянутся, одиноким-то.

Сиделка.

Вот и весь секрет. Он нанимался ходить за одинокими стариками — за теми, у кого ни родни, ни соседей, кого некому проведать и некому хватиться. Входил в доверие, поил чаем, оформлял на себя дарственную, а после — по чаинке, по капле — провожал. И шел к следующему. Восемь фамилий. Восемь чашек чаю. Один почерк.

Я должна была идти в милицию. Утром. С папочкой.

Но он смотрел на меня через прилавок — ласково, внимательно — и вдруг сказал, кивнув на мою пустую чашку у кассы:

— Вы, Тамара Викентьевна, себя не берегите. Все одна да одна по ночам. Давайте я вам термосок принесу, чайку хорошего, с травками. У меня свой сбор. Всех стариков отпаиваю.

Всех отпаиваю.

В аптеке гудел зеленый крест. За окном лежал мокрый минский вечер, троллейбус прошелестел по луже, и на секунду стало очень тихо. Я смотрела на этого приличного человека — на чистые ногти, на мягкую улыбку — и понимала, что он уже понял. Понял, что я откладывала. Что я сложила дозы. Что старуха за прилавком связала волосы, ноги и туман в одну петлю.

Я улыбнулась в ответ. Стараясь, чтобы улыбка не дрогнула.

— Спасибо, голубчик. Только я травок не пью. Желудок. Мне доктор один порошок прописал — вон, сама себе намешала. — И я двумя пальцами, медленно, положила перед ним на прилавок листок. Мою папочку. Восемь копий. Восемь фамилий. Один почерк.

Он перестал улыбаться.

А я левой рукой, под прилавком, там, где он не видел, уже вдавила кнопку. Ту, что провели нам после налета, — прямую, в отделение. Звонок ушел в ночь беззвучно, лампочка мигнула под столешницей: принято.

— Милиция едет, — сказала я тихо. — Стойте где стоите. Не то и меня в свой сбор запишете, а я, знаете, не одинокая. За мной придут.

Он попятился к двери. Термос — я потом разглядела, он его на подоконнике оставил — так и стоял, теплый еще, с завинченной крышкой.

Я до него не дотронулась. Пусть трогают те, кому положено.

Провизор читает людей по бумажкам. Врач пишет в три секунды и бежит. А я — я разбираю потом, ночью, под гудящим зеленым крестом, и складываю не буквы. Складываю дозы. И иногда, если повезет, успеваю сложить их прежде, чем кто-то допьет свою чашку до дна.

Алена работала в дежурной аптеке на Немиге и знала латынь лучше, чем половина минских врачей, чьи каракули через ее окошко проходили за ночь.

Провизор — это ведь не тот, кто отсчитывает таблетки. Провизор — тот, кто читает рецепт как приговор или как небрежность. Врач может ошибиться в дозе, устал, спешил, черт с ним. Но есть вещи, в которых живой доктор не ошибается никогда. Он не напишет «D.t.d.» — «выдай таких доз» — там, где по смыслу стоит «M.D.S.», «смешай, выдай, обозначь». Это как оговориться в собственном имени. Рука сама не дает.

Вот на этом Алена его и поймала. Не сразу. Через три недели.

Он приходил после полуночи, когда на площади уже гасили половину витрин и трамваи ползли пустые, дребезжа на стрелках. Молодой. Вежливый до приторности. Аккуратный пробор, светлый плащ не по сезону, взгляд — как у прилежного студента, который выучил урок и ждет, что его спросят. «Добрый вечер. Извините, что так поздно». Всегда извинялся.

И всегда с рецептом.

Первый раз — что-то от нервов, обычное. Второй — средство для удаления волос, из тех, что раньше держали в аптеках, с солями таллия в составе; редкость, но у них на складе завалялось. Третий — препарат от грызунов, тоже с этой начинкой. Порознь — скука. Ничего, за что зацепится глаз.

Алена и не цеплялась бы. Если б не фамилии.

Рецепты были выписаны на разных людей. Свиридович. Метельский. Какая-то Гурло. И печати — разных поликлиник, и подписи разные. Все бы гладко, да только на одном стоял штамп доктора Радкевича из четвертой поликлиники. А Радкевич, Алена точно знала, умер зимой — о нем в профсоюзной газетке некролог был, с фотографией. Мертвый терапевт выписывал рецепты в мае.

Тогда она и начала складывать.

Сложи то, что человек по крупицам, через разные окошки, на разные имена уносит из аптек по всему городу, — и получится не лечение. Получится металл. Тот самый, тяжелый, без вкуса и запаха, растворимый в чае. Он не валит с ног сразу. Он входит тихо и работает месяцами: сперва «какая-то простуда, никак не пройдет», потом ноги как ватные, потом волосы лезут клоками, потом — все. И ни один участковый врач с ходу не догадается, спишет на нервы, на весенний авитаминоз, на что угодно.

Алена вспомнила заметку в вечерке. На спичечной фабрике за Свислочью третий месяц болеют люди в одном цеху — то одно, то другое, начальство грешит на сквозняки и старую вентиляцию. Один уже в больнице тяжело. У всех, писали, «странно поредели волосы».

Один цех. Один отравитель, который носит им чай.

Сначала она подумала на другую. На пожилую женщину, что повадилась брать снотворное — помногу, нервно, пряча глаза, каждую ночь под разными предлогами. Уж не задумала ли чего. Алена даже придержала ей отпуск, поговорила. Оказалось — муж лежачий, не спит, кричит по ночам, и она сама не спит месяцами, вот и глушит себя, чтоб не сорваться. Заплакала прямо у окошка. Не та. Совсем не та.

А тот, вежливый, был — та самая.

Алена пригляделась к нему в четвертый визит, уже зная, что ищет. И увидела. Брови у него были жидкие, будто выщипанные. У виска, под аккуратным пробором, — проплешинка. Руки чуть подрагивали, и на подушечках пальцев — сухая, шелушащаяся кожа. Он пробовал на себе. Немного, чтобы знать, как действует, чтобы вести счет. Из нагрудного кармана торчал уголок клеенчатой книжицы — он что-то туда записывал карандашиком, пока ждал, аккуратными столбиками. Дозы. Даты. Как прилежный студент — конспект.

— Это для бабушки, — сказал он, ловя ее взгляд. Улыбнулся. — Мышей у нее в погребе развелось.

— Много же мышей, — сказала Алена.

Улыбка его на секунду замерзла. И она поняла, что он понял.

С той ночи стало страшно. Он теперь знал, что она сложила два и два. Он знал, где она работает и что дежурит одна с двенадцати до восьми. Он стал приходить не за рецептом — просто постоять у витрины напротив, под фонарем, покурить, глядя на ее освещенное окошко из темноты. Однажды она, закрывая, увидела его у подъезда своего дома. Он кивнул ей, вежливо. И ушел.

А потом она нашла у себя в комбе, наутро после смены, седую прядь. И вспомнила.

Вспомнила, как в ту, вторую или третью ночь он принес ей чай. «Вы совсем замерзли в вашей стекляшке, я тут в термосе, угощайтесь, с малиной». Такой заботливый. Она отпила пару глотков из вежливости, чай был приторный и чуть металлический на языке, она еще подумала — старая заварка. Отставила, забыла. Он забрал стакан.

Он уже начал. С нее. С той, что могла его разглядеть, — первой.

Вот тут Алена перестала бояться и стала считать. Как он. Она подняла копии рецептов — фармацевт обязан хранить корешки. Выписала все фамилии, все поддельные печати, дату мертвого Радкевича, перечень того, что он унес и в каких дозах, и что из этого складывается. Сложила в конверт. И отнесла не участковому — участковый спишет на нервы, — а в отдел, тому следователю, что вел дело о фабричном цехе и ходил кругами. Положила конверт и сказала: ищите того, кто носит потерпевшим чай. У него редеют брови и есть книжечка с записями.

В последнюю ночь он пришел под утро. Не за рецептом. Стал у окошка, вежливый, светлый плащ, и сказал, что зашел узнать, как она себя чувствует, что-то она бледная.

— Спасибо за заботу, — сказала Алена. — Знаете, я тут вашу книжечку в мыслях перечитала. Ту, где столбиками. Ее ведь и другие теперь читают.

Он не ответил. Постоял, посмотрел долго — тем самым прилежным взглядом, каким смотрят на задачу, которая вдруг не решается, — повернулся и вышел в стеклянную дверь, в серый рассвет над Немигой.

В подворотне напротив, там, где он привык курить под фонарем, отделились от стены двое в штатском и пошли за ним ровным шагом.

Алена опустилась на табурет. Ее мутило, и волосы будут еще лезть месяц, и врачи потом скажут, что успела она в последний, почти в последний час. Но она сидела и думала не об этом.

Она думала, что латынь — мертвый язык. И что мертвый Радкевич, выписавший рецепт живому, оказался, в конце концов, самым честным свидетелем в этом деле.

Идеальный слух — не подарок. Скорее заноза.

Лев Гаврилович Богораз настраивал рояли и пианино в Ленинграде тридцать один год и давно разучился слышать музыку так, как ее слышат нормальные люди. Для него всякий звук распадался на составляющие: обертоны, биения, ту крохотную дрожь, когда струна на четверть герца не там, где ей велено быть. Люди приходили на концерт и растворялись в Шопене. Богораз сидел в том же зале и слышал одно — что нижнее «ля» уплыло, а демпфер третьей октавы залипает. Профессия сожрала в нем слушателя. Осталась поверяющая машина в потертом драповом пальто.

В тот ноябрьский вторник его вызвали на Васильевский, в дом на Шестой линии. Голос в трубке был молодой, гладкий, чуть торопливый.

— Понимаете, тетя умерла. Надо продать рояль. Вы бы посмотрели, оценили. За хороший экземпляр ведь дают?

— Умерла как? — спросил Богораз. Спросил не из жалости. По привычке уточнять.

— Сердце. Прямо за инструментом сидела, представляете. Играла — и все.

Богораз знал этот адрес. И знал этот рояль.

Три года назад он поднимался по этой самой лестнице — гулкой, с выщербленными ступенями, пахнущей кошками и мокрой известкой — настраивать «Красный Октябрь» Веры Ильиничны. Старая учительница музыки. Сухонькая, ростом с подростка, руки — вот что он помнил лучше лица. Пальцы, скрюченные артритом в такие узлы, что она не могла взять октаву левой рукой. «Голубчик, — говорила она, — вы мне бас подтяните помягче, я громко уже не сыграю, куда там». Играла она largo, adagio, что-нибудь тихое и медленное. Быстрые пьесы давно убрала с пюпитра — они ей теперь как насмешка.

Табурет.

Вот первое, что кольнуло его, едва он вошел. Мертвая Вера Ильинична уже уехала — оставался мел на паркете да табурет-крутилка, поднятый высоко. Под рослого человека. Она сидела бы на нем, болтая ногами в воздухе, как ребенок за взрослым столом.

— Тетушку нашли вот так? — Богораз стянул перчатки, дохнул на озябшие пальцы.

— Ну да. Сидела, уронив голову на клавиши. — Племянник, Ростислав, был лощеный, в приличном пиджаке, и все поглядывал на часы. — Мне уже сказали не трогать ничего, следователь приходил. Формальность. Врач написал — острая сердечная.

Богораз кивнул и подошел к роялю так, как подходят к постели больного.

На пюпитре стояли ноты. Этюд Шопена, ор. 10 № 4. До-диез минор. Престо. Вихрь, буря, руки летают по всей клавиатуре, растяжки на дециму. Юноша в консерватории такое одолевает не сразу.

Женщина, которая не могла взять октаву, — играла это перед смертью.

Богораз ничего не сказал. Он открыл крышку и тронул несколько клавиш. Инструмент отозвался — расстроенный, конечно, но не в этом суть. Суть была в метрономе.

Старый деревянный метроном стоял на крышке. Груз загнан к самому верху планки — presto, дальше некуда. А Богораз помнил: три года назад тот же метроном щелкал ей неспешное, на шестьдесят. «Это мне муж покойный подарил, я его не трогаю, пусть как поставлено, так и стоит». На лакированной крышке, там, где метроном всегда стоял, темнел квадратик несмытой пыли. А сам прибор — сдвинут левее, на палец. Кто-то его поднимал. И вернул не туда.

— Ваша тетя ведь в очках читала? — спросил Богораз, не оборачиваясь.

— Что? Ну… да. Слепая была совсем без них. А что?

Очков на пюпитре не было. Очков не было нигде на виду. Ноты — мелкий шопеновский частокол — стояли раскрыты, будто по ним читали. Читать эти ноты без очков она не могла бы физически.

— Стоп, — сказал Богораз. — Тихо минуту.

Он нажал «фа» малой октавы. Клавиша ушла вниз и не отдала звука. Немая. Молоточек до струны не дошел — что-то мешало внутри. Богораз наклонился, заглянул под открытую крышку, в нутро инструмента, в тот лес струн и войлочных молоточков, который он знал наизусть, как хирург знает ребра.

Там, лежа поперек басовых струн, поблескивали очки. Старушечьи, в дешевой металлической оправе, с треснувшим стеклом. Рядом — маленькая круглая пуговица. Темная, костяная, с двумя дырками. Мужская. От манжеты.

Тишина стояла такая, что слышно было, как на лестнице капает из прохудившейся трубы.

Богораз выпрямился. Медленно, стариковски. И только теперь по-настоящему посмотрел на племянника — на его пиджак, на рукава. На правой манжете, у самого края, ниток торчал кустик. Пуговицы не было.

— Знаете, что странно, — сказал Богораз ровно, будто продолжал говорить о цене. — Вашу тетю нашли играющей этюд, который ее руки не осилили бы и в молодости. На метрономе — темп, какого она за всю жизнь тут не ставила. Табурет поднят под кого-то на голову выше ее. Очки, без которых она нот не видела, лежат внутри рояля. И там же — пуговица от мужского обшлага. Все это, молодой человек, устроил тот, кто хотел, чтобы выглядело так, будто бабушка тихо умерла за музыкой. Устроил старательно. Только он совсем не знал, как она играла. Не знал про ее руки. Про очки. Про метроном, который она берегла как реликвию.

Племянник больше не смотрел на часы.

— А не знал он этого потому, — продолжал Богораз, — что бывал здесь дважды в год, на именины да на Новый год. Заглянет, поест, узнает, кому квартира отписана, — и назад. Настоящему-то грабителю рояль без надобности. И очки в струны прятать ему незачем. Их туда обронил тот, кто в спешке поднимал ей голову, усаживал, придавал вид. И порвал о крышку манжету.

— Вы… настройщик. — Голос Ростислава сел. — Кто вас вообще будет слушать.

— Меня — может, и никто. — Богораз аккуратно опустил крышку. — А вот следователь, когда я расскажу ему про пуговицу и очки внутри инструмента, которого он и не думал открывать, — он послушает. Инструменты, знаете, врать не умеют. Это люди умеют. Пойду-ка я позвоню из автомата на углу. А вы посидите. Только не на этом табурете — он высоковат для вас.

Он вышел на лестницу — гулкую, известковую, кошачью. Внизу капало.

Потом он часто вспоминал: за тридцать один год он перенастроил, наверное, тысячи струн, и все они пели то, что им велят пальцы. И только один раз инструмент сам, без чужой воли, сказал правду. Достаточно было его послушать.

Вера Ильинична, впрочем, всегда говорила, что рояль все помнит. Богораз считал это стариковской сентиментальностью. Теперь — не считал.

В Тбилиси есть ремесла, которые город стесняется называть вслух. Трубочист — одно из них. Люди хотят, чтоб тяга была, но саму трубу видеть не хотят; труба — это про смерть, про то, что дым однажды не найдет выхода.

Вано это знал. Сорок лет по крышам Сололаки — резные балконы, ржавая жесть, кошки, которые смотрят на трубочиста как на равного, потому что тоже ходят там, где нельзя.

Осень. Конец сентября. Теплый еще день, но по вечерам уже тянет из ущелья холодком, и в старых квартирах начинают топить.

В доме на Бетлеми, что карабкается вверх, к серным баням, его ждали не с метлой. Его ждали с бедой.

— Дом нечистый, дядя Вано, — сказала молодая женщина, Тамрико, и перекрестилась зачем-то дважды, на всякий случай. — Дедушку забрал.

Дед — Сандро, восемьдесят два, старый тбилисец, из тех, что помнят город, которого больше нет. Последний месяц он жаловался: по ночам в стене кто-то гудит — ровно, тихо, как далекий примус. Голова трещит с утра, будто с похмелья, а он капли в рот не брал лет двадцать. А за неделю до смерти стал говорить, что видит Кето — покойную жену, тридцать лет как схоронил, — стоит, мол, в углу у печки, манит рукой, зовет к себе. Родня плакала: зовет, значит, скоро. И позвала. Утром Сандро не проснулся. Лежал в своей комнате — той, где колонка греет воду, — тихий, спокойный, и лицо, сказала Тамрико и понизила голос, розовое. Румяное. Как у живого, будто спит. Даже красивое. Врач написал «сердце» и ушел не задерживаясь.

Теперь в доме сидела женщина в черном — Аллочка, «видящая», из новых, что развелись после развала, — жгла травы, водила руками и брала по сто лари за сеанс, чтоб «договориться с сущностью». Сущность договариваться не спешила. Зато у всех, кто ночевал в дедовой комнате, к утру раскалывалась голова и мутило. Аллочка объясняла: домовой гневается, хочет хозяина себе.

Вано слушал, кивал. А сам, по привычке, смотрел не на людей — на дом.

И дом ему кое-что рассказывал.

Во-первых — где болеют. Голова трещала только у тех, кто спал в дедовой комнате. Тамрико с мужем ночевали через стенку, у соседки, — и там ничего, спали как убитые, простите за слово. Стоило зайти к деду посидеть подольше — плыло в глазах.

Во-вторых — когда. Гудеть в стене начинало по холодам, вечером. Когда включали колонку греть воду. Летом дом был «чистый». Домовой, стало быть, любил, чтоб топили.

Вано зажег свечу и пошел в дедову комнату.

Газовая колонка — старая, «Ленинград», еще советская коптилка. Он поднес свечу к решетке вентиляции под потолком — туда, куда положено уходить сгоревшему воздуху. Пламя должно лечь набок, потянуться в канал: дом дышит, вытяжка тянет.

Пламя стояло прямо. Как приклеенное. Не гнулось.

Вано попробовал у дымохода колонки — та же история. Тяги не было. Ни на волос. Комната не дышала — комната задерживала дыхание, как человек под водой, и всех, кто в ней, держала под этой же водой.

Он все понял еще на свече. Но понимать — мало; трубочиста кормят не догадки, а руки. Вано полез на крышу.

Дымоход дедовой колонки нашел сразу — по холодному оголовку. Живая труба теплая, дышит. Эта была мертва. Он спустил в нее гирьку на веревке — глухо стукнуло на полуметре. Забито.

Он ковырял, тянул, ругался по-старому, по-кинтойски. И вытянул.

Кирпич. Обыкновенный красный кирпич, обернутый в газету, чтоб плотно сел и не гремел. Кто-то сунул его в устье сверху, с крыши, и притопил тряпьем для верности.

Вано развернул газету — руки в саже, а он все равно развернул, потому что газета трубочисту говорит больше свидетеля. «Тбилисская неделя». Дата — конец сентября. Этого года.

А теперь — то, что знает всякий, кто чистит трубы, и не знает никто, кто в них умирает.

Трубы забивает само. Галки роняют ветки, вьют гнезда — весной. Весной, слышите. А сейчас осень, конец сентября, и галка гнездо в трубу не потащит; ей незачем. Само собой труба не глотает кирпич, обернутый в свежую газету, и не притыкает его тряпьем. Это делает рука. Человеческая. Совсем недавно — газета еще пахнет типографией, а не гарью.

Кто-то заткнул деду дымоход. Аккуратно. Расчетливо. Чтоб колонка, сгорая, гнала свой невидимый — без цвета, без запаха — угар обратно в комнату, а не наружу. И старик, засыпая в теплой натопленной спальне, дышал этой сладкой отравой ночь за ночью. Голова, дурнота, а под конец — видения: угоревшие часто видят своих, зовущих, у стены. Кето в углу у печки. И румяное, красивое лицо мертвого — трубочисты это лицо знают, вишневое, обманчиво-живое; так метит угар, и только он.

Никакого домового. Угарный газ, старый как сами печи. И чья-то рука с кирпичом.

Вано слез с крыши черный, как черт, и сел на резной балкон — тот самый, кружевной, тбилисский, под которым внизу дремала на последнем солнце рыжая кошка, единственная в этом доме, кому было все равно.

Родня собралась. Аллочка жгла свою траву.

— Дом чистый, — сказал Вано и положил на стол кирпич в газете. Сажа осыпалась на скатерть. — Не домовой это был, дорогие. Домовые кирпичей не носят. Вот ваш домовой. С крышей его связал кто-то из живых, в конце сентября — глядите, газета свежая. Заткнул колонке дыхло. Старик угорел. Не звала его Кето. Задушили — тихо, без рук, через трубу.

Тишина стала такая, что слышно было, как внизу мурлычет кошка.

А потом Вано посмотрел на Гочу.

Внук. Двадцать пять лет, кроссовки в тон часам. Единственный в семье, кто лазил на крышу — «голубей гонял», смеялись все, добрый мальчик, с детства на голубятне. Единственный, кому дедова квартира на Бетлеми, в двух шагах от бань, стоила теперь как небольшой самолет — сколько за нее уже давали приезжие. И единственный, кто, услыхав про кирпич, не спросил «кто?!». Не удивился. Просто стал очень внимательно разглядывать свои дорогие кроссовки.

— Гоча, — тихо сказал Вано. — Галки осенью гнезд не вьют. А ты знал, где у деда дымоход. Ты один тут по крышам ходишь. Кроме меня.

Внук поднял голову. Хотел сказать про голубей — Вано видел, как слово уже шевельнулось на губах. Но врать трубочисту про крышу — что врать рыбаку про воду.

За окном, на кружевном балконе, рыжая кошка встала, потянулась и посмотрела в комнату — долгим, желтым, все понимающим взглядом. Будто она-то все это время знала, кто по ночам ходит по крыше. Только рассказать не умела.

Внизу, у бань, завыла милицейская сирена — Тамрико, оказывается, тихонько вышла к телефону в соседнюю комнату еще тогда, когда Вано разворачивал газету.

Гоча закрыл лицо руками. Сажа с кирпича так и лежала на белой скатерти — черная, несмываемая, как то, что уже случилось и обратно не берется.

Рояль пахнет по-разному — смотря кто над ним сидел последним.

Аркадий Соломонович усвоил это лет сорок назад и с тех пор не спорил. Тысяча инструментов за плечами, а может, и больше — кто их считал. И над каждым он сперва стоял молча. Слушал не струны. Комнату. Комната всегда болтливее хозяина.

Эта комната молчала нехорошо.

Ярославль в тот октябрь тонул. Дождь висел третьи сутки — не шел, а именно висел, мелкий, косой, из тех, что забираются под воротник и там живут. Фонари на Флотской расплывались в желтые кляксы. Внизу трамвай шипел на повороте, будто отхаркивался.

Аркадия вызвали оценить «Бехштейн». Кабинетный, черный, немецкой довоенной сборки — за такой коллекционеры друг другу глотки грызут.

Хозяина не было. Хозяин умер девять дней как.

— Дядя Евграф играл до последнего, — сказал внучатый племянник, отпирая три замка подряд. Денис. Высокий, за метр восемьдесят, дорогой свитер, а пальцы — длинные, музыкальные — грыз воровато, как двоечник у доски. — Сел вечером за инструмент, и все. Сердце. Я утром приехал — он уже холодный. Головой на клавишах лежал.

Аркадий кивнул. Стянул мокрое пальто. Пробормотал положенное — соболезнования в его годы выходят сами, как выдох.

А сам уже слушал.

Он подошел к роялю. Откинул крышку — не резко, ласково, как одеяло с чужого ребенка. Тронул «ля» первой октавы. Просто поздороваться.

И застыл.

Нота была чужая.

Не фальшивая — наоборот. Чистая до звона, свежая, только что выведенная под камертон, аж пальцы почувствовали ее ровность. Но высокая. Полтона выше того, что Аркадий ждал от этого инструмента.

Он взял аккорд. Потом еще. Сел на банкетку — и тут же вскочил, будто на гвоздь.

Строй был концертный. Яркий. Стеклянный. Четыреста сорок два, если не больше.

А теперь смешное. Евграфа Львовича Аркадий знал лет двадцать — сталкивались на консерваторских халтурах, на поминках общих знакомых, в очередях за струнами. И этот самый концертный строй Евграф ненавидел лютой, личной ненавистью. «Стекло, — цедил он. — Блеск для тех, кому нечем брать, кроме громкости». Свой «Бехштейн» держал на низком, теплом «ля», почти на четыреста тридцать два, и настройщиков к себе не подпускал вовсе. Сам крутил колки. Слух имел такой, что тюнеры плакали.

Мертвый уже девять дней. А рояль настроен неделю назад. Профессионально. Кем-то чужим. И — вопреки всему, что покойник любил, — в тот самый строй, который он презирал.

Аркадий провел ладонью по деке. Тихо.

— Хороший инструмент, — сказал он вслух. — Кто ж его так вылизал напоследок?

— Дядя сам, — быстро ответил Денис. Слишком быстро. — Он же ухаживал.

— Ага, — согласился Аркадий. — Сам.

Дальше он делал вид, что оценивает. Ходил, щупал, светил фонариком в нутро. И считывал.

Банкетка. Винтовая, чтоб подкручивать под рост. Выкручена высоко — под человека рослого, ногастого. А Евграф Львович был мужичок мелкий, сухонький, метр шестьдесят в тапках; сидел низко, почти носом в клавиатуру, это весь консерваторский буфет помнил. Кто-то потом сел за рояль высокий. И не вернул винт на место.

На крышке — след от чашки. Круглый, коричневый, присохший. И сама чашка тут же, на салфетке. Кофе.

Аркадий чуть не рассмеялся — горько. Евграф над своим «Бехштейном» трясся, как над младенцем. Стакан воды рядом поставить — и то скандал на весь подъезд. А тут кофе. На деке. Кто-то пил кофе, сидя за роялем покойника. Высокий кто-то. Уже после.

— Домработница была? — спросил Аркадий небрежно.

Денис дернулся.

— Нина Петровна. Дядя ее месяц как рассчитал, поругались. Она, между прочим, ключ не отдала. — Он оживился, ухватился. — Вы намекаете... вот и я думаю — может, она? У нее зуб был. Галоши ее, вон, до сих пор в прихожей стоят, забыла впопыхах.

Аркадий сходил, посмотрел на галоши. Маленькие. Женские, тридцать шестой, не больше. Нина Петровна, стало быть, тоже не гренадер.

Не она крутила банкетку.

Он вернулся к роялю и еще раз вслушался в унисоны. У каждого настройщика — почерк. Как у пианиста туше, как у вора отмычка. Один растягивает октавы шире, другой уже; кто-то оставляет верхи чуть острыми — фирменная дерзость. Этот почерк Аркадий узнал сразу. Пожарский. Ленька Пожарский с Красного Перекопа, тянет верх нахально, ни с кем не спутаешь.

Значит, кто-то вызвал Пожарского настроить рояль покойника. В яркий строй. Незадолго до смерти или сразу после — Аркадий уточнит, дело двух звонков.

Зачем?

Он стоял у окна, смотрел на желтые кляксы фонарей и складывал.

Высокий человек сел за рояль, которого при жизни хозяина касаться не смел. Пил кофе — там, где кофе был под запретом. За неделю до того вызвал чужого настройщика и велел выстроить инструмент в концертный блеск — тот самый, что Евграф ненавидел. Зачем настраивать намертво, до звона, рояль, на котором больше некому играть?

Затем, что на нем собирались играть. Один раз. И записать.

Аркадий почти видел это. Вечер. Диктофон или камера на пюпитре. Высокий человек садится и играет — неважно как, лишь бы вышло. Запись с датой. «Вот, дядя музицировал в тот вечер, живой и бодрый, слушайте». Алиби, отлитое в звуке. А сам Евграф к тому часу, надо думать, уже не дышал — в соседней комнате, тихий, аккуратно уложенный. Потом высокого потянуло к клавишам не по делу — руки чесались, музыкант ведь, пусть и никудышный, — и он забыл про кофе, забыл про винт банкетки. Мелочь. Всегда мелочь.

Аркадий обернулся.

Денис стоял у двери. И больше не грыз пальцы. Смотрел ровно, внимательно — как смотрят на то, что придется решать.

— Вы долго возитесь, — сказал он тихо. — За оценку столько не платят.

— Верно, — согласился Аркадий. — Знаете, что странно, Денис? Рояль настроен в строй, который ваш дядя терпеть не мог. Свежо настроен. Пожарским — я его руку из тысячи узнаю. И банкетка выкручена под вас. И кофе вы за инструментом пили. Все это — уже после того, как Евграф Львович, по-вашему, умер за клавишами. Мертвые банкеток не крутят.

Тишина.

Внизу трамвай отхаркнулся на повороте.

Денис сделал шаг. Половица под дорогим ботинком вздохнула.

Аркадий не отступил. В его возрасте бегать — смешно, да и некуда.

— Внизу соседка, — сказал он спокойно. — Клавдия Ивановна, четвертый этаж. Я к ней зашел спросить дорогу — знаете, как старики любят поболтать. Заодно сказал, к кому и зачем иду. А Леньке Пожарскому завтра позвонят из одного места и спросят, кто и когда заказывал ему настройку на эту квартиру. Он записи ведет, аккуратист. — Аркадий помолчал. — Так что банкетку вы зря не вернули на место, Денис. Такая мелочь. А поет громче всего рояля.

Дождь висел за окном. Трамвай уполз в желтую, размытую ночь.

Денис стоял. Долго. А потом его длинные музыкальные пальцы разжались сами собой — будто отпустили последнюю, никому уже не нужную ноту.