Лента контента

В районной газете «Заря» подписи под фотографиями делал я. Не корреспондент, не фотограф — так, литсотрудник на подхвате. Работа тихая. Вроде уборщицы, только грамотнее.

Фотографий у нас было две категории. Люди — и все остальное. Люди шли на первую полосу, остальное — на четвертую, где сельское хозяйство и погода.

И вот в четверг приносит фотограф Гуляев два снимка.

Первый — токарь Бондаренко. Мужчина серьезный, при усах, стоит у станка и смотрит в объектив так, будто объектив ему лично задолжал. Передовик. Выполнил план на сто сорок процентов, о чем собирался писать сам заведующий, товарищ Пахомов.

Второй снимок — бык. Племенной. Из колхоза «Рассвет». Стоит, жует, глядит в сторону — гордость животноводства, восемьсот килограммов чистого патриотизма.

Я написал две подписи. Аккуратно, на отдельных бумажках, как учили.

Под Бондаренко: «Мастер — золотые руки. Николай Петрович выполнил план на 140%».

Под быка: «Гордость колхоза. Живой вес 800 кг, кличка Буян».

Бумажки я отнес в типографию, отдал наборщице Зинаиде и пошел обедать. Обед, между прочим, был неплохой. Котлеты. Это я запомнил точно, потому что больше в тот день ничего хорошего не случилось.

А случилось вот что.

Зинаида бумажки перепутала.

Не со зла. Просто на столе у нее лежало еще три накладных, полстакана семечек и кот. Кот, кажется, и был главным виновником — он спал прямо на бумажках, и Зинаида доставала их из-под него на ощупь.

Утром вышла «Заря».

На первой полосе — токарь Бондаренко. У станка, при усах, взгляд как у кредитора. А под ним, крупным шрифтом:

«Гордость колхоза. Живой вес 800 кг, кличка Буян».

Я это увидел в трамвае. Через плечо у гражданина напротив. Гражданин читал и тихо трясся.

В редакцию я вошел, можно сказать, уже не вполне живым. Килограммов, во всяком случае, во мне поубавилось.

Пахомов сидел за столом белый. Перед ним лежала газета. Он смотрел на нее, как смотрят на телеграмму с плохим известием.

— Читал? — спросил он, не поднимая головы.

— Читал.

— Восемьсот килограммов, — сказал Пахомов задумчиво. — Буян.

Помолчали.

— Он же передовик, — добавил Пахомов. — Ветеран. У него медаль.

Телефон зазвонил. Пахомов взял трубку так осторожно, будто она могла его укусить. Послушал. Сказал: «Да. Да. Разберемся. Виновные будут». Положил.

— Из райкома, — сообщил он. И посмотрел на меня.

Я уже прикидывал, куда поеду. Мысленно я был где-то под Воркутой, в шапке.

А тут дверь открывается — и входит сам Бондаренко.

Усы. Кепка. В руках — свернутая «Заря».

Ну, думаю. Вот и все. Сейчас будет живой вес. Мой.

Бондаренко подошел к столу. Развернул газету. Ткнул пальцем в фотографию.

И говорит:

— Хорошо вышел. Уважительно.

Пахомов моргнул.

— Николай Петрович... вы подпись видели?

— Видел, — говорит Бондаренко. — Ошиблись малость. С кем не бывает.

И тут — я этого до сих пор не понимаю — он вдруг заулыбался. Впервые, кажется, за всю свою передовую жизнь.

— Мне, — говорит, — жена сегодня три раза чаю налила. И сын из армии позвонил. Полдеревни звонит. Тридцать лет у станка стою — никто не звонил. А тут — на, пожалуйста. Читают.

Он аккуратно сложил газету и убрал во внутренний карман. К сердцу поближе.

— Вы, — говорит, — эту газетку мне отдельно выпишите. Я в рамочку. Внукам.

И ушел. Довольный.

Пахомов посмотрел ему вслед. Потом на меня. Потом вытер лоб.

— Ну, — сказал он. — Считай, повезло тебе.

Повезло, да не совсем.

Потому что через час позвонили из колхоза «Рассвет». Обиженные. Смертельно.

Выяснилось, что под их племенным быком, на четвертой полосе, стояло:

«Мастер — золотые руки. Николай Петрович выполнил план на 140%».

И зоотехник кричал в трубку, что бык у них, конечно, заслуженный, но никаких процентов не выполнял, а главное — никакой он не Николай Петрович, а Буян, и что колхоз это так не оставит.

Пахомов слушал. Долго. Потом положил трубку и сказал одну только фразу.

За точность ее не ручаюсь — но, кажется, в тот день он окончательно понял про газетное дело все.

— Люди, — сказал он, — простят. А скотина — нет.