Лента контента

Жена у меня — существо восторженное. Ей бы в лаборатории служить, где восторги по расписанию выдают. А она в поликлинике, в регистратуре. И весь неистраченный за смену восторг тащит домой. Мне.

В тот раз восторг был технический.

— Валя! — кричит с порога, и глаза горят, как у кошки в подъезде. — Я его купила!

— Кого?

— Робота. Пылесос. Сам ездит, сам метет, сам в углы лезет. Восемь тысяч четыреста. Со скидкой. Люди, между прочим, за такими по три недели в очереди на маркетплейсе висят, а я — раз, и урвала. Последний на складе!

Я к прогрессу, надо сказать, отношусь сдержанно. Без оваций. Но коробку распечатал — любопытно все-таки. Достаю. Круглый. Плоский. Похож на большую черную шайбу, если бы шайба вдруг возомнила о себе.

Зина назвала его Гаврилой.

Почему Гаврилой — не спрашивайте. У женщин своя логика, тонкая, как паутина, и такая же липкая: попадешь — не выберешься.

Первый день Гаврила работал с воодушевлением новичка. Ездил. Гудел. Тыкался в плинтус — отъезжал — снова тыкался. Врежется в ножку стула, постоит, подумает о жизни и — в объезд. И опять в ту же ножку. С упорством, которому позавидовал бы иной передовик.

Зина ходила за ним по пятам и умилялась.

— Смотри, смотри, какой он у нас старательный!

Старательный Гаврила тем временем заглотил мой носок. Не какой-нибудь — любимый, серый, с дыркой на пятке, но мягкий, разношенный, родной. Захрипел, поперхнулся и встал посреди комнаты, обиженный на весь свет. Как я после плова.

Вот тут, братцы, у нас с ним что-то и щелкнуло. Родственное.

Потому что я его понял. Ездит он, ездит — а толку ноль. Пыль-то он, может, и собирает, а половину обратно из-под себя выдувает. Врезается в одно и то же место сорок раз и не отчаивается. Живет по кругу. Кто из нас, скажите на милость, не так живет?

Я вынул из него носок. Погладил по черной крышке.

— Ничего, — говорю. — Мы с тобой еще поживем.

И пошло у нас с Гаврилой товарищество.

Пока Зина на смене — мы вдвоем. Я на диване, он подо мной елозит. Пробовал под диван залезть — застрял. Пищит. Я его, конечно, вызволяю. Провода ему подниму, стулья на кровать закину, тапки уберу с дороги — чтоб не подавился, дурашка. Работы у меня, честно скажу, прибавилось. Раньше веником — пять минут, и свободен. Теперь я при Гавриле вроде няньки. Обслуживаю прогресс.

Но это, доложу вам, была работа сердечная.

Кот наш, Барсик, тоже сперва враждовал. Шипел, лапой бил. А после смирился, взгромоздился сверху и стал кататься, как барин на извозчике. Едет Гаврила через всю комнату, а на нем Барсик — важный, довольный, хвостом правит. Живая, я вам скажу, картина. Умилительная до слез.

А Зина мрачнела.

— Что-то толку от него мало, — говорит недели через две. — Пылищи-то не убавилось. И вообще — только под ногами путается.

— Зинаида, — говорю, — не суди строго. Он старается.

— Старается он! Ты, Валентин, вместо того чтоб дом обихаживать, с этой шайбой в кошки-мышки играешь. Оба лодыря. Один другого стоите.

Вот тут она, между прочим, попала. В самую точку. Стоили.

А в субботу Зина вернулась с работы решительная. Взяла коробку. Гаврилу — в коробку. Носок мой, кстати, тоже туда, как вещественное доказательство.

— Возврат оформила, — говорит. — Четырнадцать дней не прошло. Деньги вернут. Куплю нормальный. С влажной уборкой, чтоб хоть польза была, а не баловство.

Я, знаете, ничего не сказал. Что тут скажешь.

Стою в прихожей. Курьер уносит коробку под мышкой. А из коробки — тихо так, обиженно — Гаврила напоследок пискнул. Один разок. Будто попрощался.

Барсик подошел к двери. Понюхал пустое место, где стоял товарищ. И сел. И смотрит на меня. И я на него.

Два дурака посреди чистой комнаты.

Новый пылесос приехал через неделю. Умный — страсть. И моет, и сушит, и в приложении отчеты шлет: сколько метров проехал, сколько мусора собрал, где застрял. Зина не нарадуется.

А я на него и не гляжу.

Потому что он врезается в угол — и объезжает. С первого раза. Без упорства, без надежды, без души. Умный, одно слово.

А Гаврила, покойник, бился бы до последнего. Сорок раз. И на сорок первый — тоже.

Вот с таким бы я и жизнь прожил.