Лента контента

Никанорыч на пенсию вышел в аккурат перед Новым годом. Сорок лет у станка — фрезеровщик, шестой разряд, руки золотые, а характер... ну, скажем так: с характером. Проводили его с почетом, вручили часы (электронные, дрянь, через месяц встали) и грамоту. А дальше — тишина.

Первую неделю он чинил все, что в доме было. Кран, розетку, табуретку, соседке — швейную машинку тридцатого года. На второй неделе чинить стало нечего. На третьей он начал ходить по квартире и глядеть на жену так, будто и ее неплохо бы подтянуть, подкрутить, отрегулировать по месту.

— Иди, — сказала Зинаида. — Иди куда-нибудь. Христом-богом прошу.

Куда?

А тут внук Славик подвернулся. Парень неплохой, двадцать три года, только весь какой-то не пойми какой — мягкий, что ли. Работает. А где работает — толком не скажет. «Удаленно», говорит. «В айти». И деньги, между прочим, водятся: телефон себе взял дороже, чем дед за три месяца пенсии наберет.

— Как это — удаленно? — допытывался Никанорыч. — Ты ж каждое утро с рюкзачком куда-то чешешь.

— В коворкинг, деда.

— Куда-куда?

— Ну, место такое. Приходишь, садишься, работаешь. Пятьсот рублей день. Столы, вайфай, кофе бесплатный, печеньки.

Вот это Никанорыча и подкосило. Печеньки. Он это слово повторил вслух, будто на зуб попробовал.

— Пятьсот рублей, чтоб посидеть?

— За место, деда.

— За воздух, значит. Пойдем. Погляжу я на твой ковролин.

— Коворкинг.

— Один леший.

Пошли. Здание в центре, стеклянное, бывшая фабрика — Никанорыч еще помнил, как тут ткани делали, живые люди, гул, мазут. Теперь — тишина, пуфики и запах кофе. Славик заплатил за деда пятьсот рублей. Никанорыч эту бумажку провожал глазами до самого исчезновения; будто родного человека в землю опускал.

Сел. Осмотрелся.

Ну и картина, я вам доложу. Парень в наушниках сам с собой разговаривает — руками машет, спорит, кому-то доказывает, а рядом — никого. Девушка с волосами розовыми, как вата на палочке, лежит в мешке с горохом и в потолок смотрит. Двое над одной картинкой на экране сидят третий час — двигают квадратик туда-сюда, туда-сюда. И все серьезные. Лица важные. Государственные лица.

Никанорыч крепился минут двадцать. Потом не выдержал.

— Слав. А работают-то они когда?

— Так работают, деда.

— Это? — Никанорыч кивнул на парня, который все махал. — Он же с воздухом ругается.

— У него созвон. Наушники, микрофон. Он менеджер продукта.

— Кого он менеджер?

— Продукта.

— Колбасы, что ль?

Тут сосед справа обернулся. Молодой, гладкий, в очечках, свитерок дорогой. Улыбается — снисходительно так, будто дед ему в племянники годится.

— Отец, продукт — это не колбаса. Это приложение. Я вот, например, делаю так, чтобы людям было удобно. Двести тысяч в месяц, если интересно.

Сказал — и снова в экран. Мол, отстрелялся, дед, свободен.

А Никанорыч сидит. И чувствует — под ребрами холодок мерзкий заворочался. Двести тысяч. За то, что человеку удобно. А он, Никанорыч, сорок лет детали точил, по которым самолеты летали, — и на пенсии четырнадцать с копейками.

— Удобно, — сказал он тихо. — А ты хоть раз в жизни, сынок, руками что делал? Гайку крутил?

— Зачем? Для этого сервисы есть.

— Ага. Сервисы.

И замолчал Никанорыч. Обиделся. Не за себя — за гайку.

А дальше вышло вот что. Загудело в углу, зашипело — и встала кофемашина. Большая, хромированная, красивая, как ракета. Встала намертво. И тут я вам скажу — коворкинг ожил. Впервые за весь день эти люди задвигались по-настоящему. Сбежались. Обступили. Тыкают в кнопки, в телефоны лезут — инструкцию ищут. Кто-то уже пишет: «в поддержку обратился, ответят в течение суток».

Сутки. Без кофе.

Паника на лицах — как на пожаре.

Никанорыч подошел. Не спеша. Хозяйской походкой. Постоял, послушал, как она хрипит, приложил ладонь — где горячее, где нет. Хмыкнул.

— Отвертку дайте. Крестовую.

Отвертки, само собой, ни у кого. Ни у двухсоттысячного, ни у розововолосой — ни у кого во всем этом айти на отвертку не нашлось. Достал Никанорыч свою — он ее в кармане носил, всегда, привычка. Открыл панель. Там трубочка соскочила да накипь. Дело на три минуты. Продул, поставил, подтянул. Зашипела, забулькала — пошла.

И — тишина. А потом захлопали. Честное слово, захлопали, как в театре.

— Отец, вы гений! — двухсоттысячный сияет. — Слушайте, а оставайтесь у нас! На техподдержке! Раз в неделю, тысяч сорок в месяц — только чтоб вы вот так... были. Ну как, а?

Сорок тысяч. Чтоб был.

Никанорыч вытер отвертку о штаны. Оглядел их всех — молодых, гладких, хлопающих. И сказал:

— Не. Не возьму. У нас за такое денег не берут.

Повернулся и пошел. Гордо пошел, победно — как с фронта.

А дома всю ночь не спал. Ворочался.

— Ты чего? — спросила Зинаида.

— Да так. Думаю.

Думал он вот о чем. Сорок лет он трудился — и труд его в рублях никто ни разу вслух не оценил. А тут мальчишка гладкий предложил сорок тысяч — за три минуты и одну отвертку. И он, дурак старый, отказался. По совести отказался. По принципу.

А теперь лежит — и жалко. И не пойми чего жалко: то ли сорока тысяч, то ли всей жизни.

— Зин, — сказал он в темноту. — А может, я и есть этот... как его. Стартапер.

— Спи, стартапер, — сказала Зинаида. — Завтра кран у Петровны потечет.

И Никанорыч успокоился. Потому что кран — это дело понятное. А кто там кого срезал в стеклянной фабрике — пущай сами разбираются. У них на это, слава богу, сервисы есть.

Работаю библиотекарем в сельской библиотеке, штат — я одна, читателей на весь поселок человек тридцать активных, остальные заходят раз в год за справочником по огороду.

Есть у меня один читатель, дядя Толя, пенсионер, бывший тракторист. Каждые два месяца берет одну и ту же книгу — «Гранатовый браслет» Куприна, тоненькая такая, издание еще советское. И каждые два месяца теряет ее. Приходит, разводит руками: «Не знаю, Валентина Петровна, как корова языком слизала». Покупает новый экземпляр в райцентре, приносит взамен утерянного, извиняется.

Первый раз — ну, бывает. Второй — уже странно. К пятому разу я начала присматриваться.

Спрашиваю прямо: «Толя, ты хоть читаешь ее, прежде чем терять?» Мнется, краснеет — а он мужик за семьдесят, между прочим, краснеть уже вроде и не должен уметь, а вот поди ж ты.

Признался в итоге. Есть у него соседка, баба Нина, вдова, живет одна через два дома. Раз в пару месяцев заходит к ней якобы починить забор или воды принести, а сам как бы невзначай «находит» на лавочке эту самую книжку. «Ой, гляди, кто-то обронил, дай прочту тебе вслух, раз такое дело». Читает по вечерам на крылечке, она чай ставит, он читает.

Пять экземпляров. У меня в шкафу сейчас стоит пять одинаковых потрепанных «Гранатовых браслетов», разных годов покупки, некоторые уже с его же собственными пометками карандашом на полях — забывает иногда, что книга якобы «чужая, случайно найденная».

Замуж баба Нина за него так и не вышла, к слову. Но чай пьют вместе до сих пор, и книжку он ей теперь читает уже без предлога о заборе — само собой разумеющимся стало. А я в отчетности так и пишу: «утеряно читателем, компенсировано». Хотя, если честно, следовало бы писать: «утеряно сердцем, компенсировано с процентами».