Лента контента

Так кончил свои дни человек, который первым из людей сделался невидимым. Так, среди грязи и злобы, издыхая, как затравленный зверь, покинул этот мир человек несравненного гения.

Но гений его не издох вместе с ним. Гений остался лежать на столе трактира «Кучер и кони» — в трех толстых тетрадях, исписанных мелким, бисерным, полубезумным почерком, вперемежку с формулами и колонками цифр, от которых у всякого нормального человека начинала кружиться голова.

Томас Марвел знал, что тетради у него.

Вот уже десять лет он знал это. Десять лет он держал трактир «Веселые крикетисты», ходил в желтом цилиндре, наливал пиво проезжим и по воскресеньям, заперев двери на все засовы и опустив шторы, доставал из тайника под половицей эти три тетради и водил по строчкам толстым пальцем.

Он не понимал в них ни аза.

В том-то и штука, читатель. Тайна величайшего открытия века — способ, коим человеческую плоть можно сделать прозрачной, как стекло, — покоилась в руках бродяги, который к сорока годам едва научился складывать буквы, а формулу от церковного гимна отличал разве что по тому, что в формуле попадались непонятные крючки.

— «Икс равняется... тьфу», — бормотал он в тишине, слюнявя палец. — Показатель... прело... прелом-ления... И на што оно, спрашивается? Кабы я в этом смыслил, я б давно... а впрочем.

А впрочем — что?

Вот тут-то всякий раз мысль его и обрывалась. Ибо стоило Марвелу вообразить себя невидимым, как перед ним вставало мертвенное, обглоданное злобой лицо Гриффина — и то, во что этот человек превратился под конец. Голый, дрожащий, гонимый. Один против всего человечества, которое травило его собаками по зимним дорогам.

Нет уж. Марвел был труслив, ленив и любил свое пиво. Именно эти три качества, столь презираемые у героев романов, и спасли ему жизнь — а заодно, быть может, спасли и весь мир.

Но в тот вечер все переменилось.

В дверь постучали.

Поздно, за полночь. Дождь хлестал по стеклам, ветер завывал в трубе на разные голоса. Марвел, замерев над раскрытой тетрадью, поднял голову.

Стук повторился. Негромкий. Вежливый. Оттого-то и страшный.

— Заперто! — крикнул трактирщик, и голос предательски дрогнул. — Приходите завтра!

Тишина. Только дождь.

А потом голос — молодой, учтивый, с легким налетом того особого университетского выговора, от которого у простого человека всегда сводит скулы:

— Мистер Марвел, я полагаю? Мне нет нужды входить в дверь. Я лишь хочу побеседовать. О тетрадях.

Желтый цилиндр слетел с головы Марвела сам собою. Толстые пальцы, только что водившие по строчкам, скрючились и вцепились в край стола.

— Каких-таких тетрадях, — просипел он. — Не знаю я никаких...

— Три тетради в сафьяновом переплете, — мягко перебил голос из-за двери. — Дневники Гриффина. Записи по оптической плотности живых тканей. Вы храните их под третьей половицей от очага. Я знаю это, мистер Марвел, потому что смотрю на вас уже добрых пять минут.

Марвел не закричал. Крик застрял где-то в горле, теплым и мерзким комом. Он медленно, всем своим грузным телом повернулся к окну.

Штора была отдернута на ладонь. Он твердо помнил, что задергивал наглухо. А теперь — щель. И в этой щели, в струях дождя, в желтом свете, падавшем из окна на мокрую улицу, — пусто. Совершенно пусто. Только дождь почему-то не долетал до земли на одном небольшом пространстве, будто натыкался на что-то невидимое и стекал вниз тонкими змейками, обрисовывая плечо. Руку. Склоненную набок голову.

— Вы... вы ж померли, — прошептал Марвел. — Я сам видал. Вас всем миром... на дороге...

— Умер Гриффин, — согласился голос, и в нем послышалась усмешка, от которой у трактирщика похолодели пятки. — А я его прочел. Как читаете вы — только с бóльшим, смею думать, разумением. Видите ли, мистер Марвел, тетрадь под номером два вы держите вверх ногами вот уже, если не ошибаюсь, десятый год.

Дождь за окном все лился. Огонь в очаге пригасал, и по стенам ползли длинные, дергающиеся тени — а одна тень, самая длинная, ложилась откуда-то оттуда, из-за окна, где по всем законам божеским и человеческим не могло быть ничего, кроме пустоты и ночи.

Марвел закрыл глаза.

«Вот и все, — подумал он с непонятным, тупым спокойствием обреченного. — Началось сызнова. Только теперь оно уже знает формулу».

А в трактире «Веселые крикетисты», в графстве, названия которого я из осторожности не назову, часы на стене пробили полночь; и никто, кроме толстого трактирщика в желтом цилиндре, не слыхал, как что-то невидимое тихо рассмеялось за окном под холодным осенним дождем.