Лента контента

В ту зиму все порядочные люди вызывали духов. Кто не вызывал — тот, считалось, отстал от жизни и вообще человек скучный, без полета.

Я, признаться, полета в себе не чувствовала. Мне бы чаю да плед на ноги. Но Лизонька…

Лизонька — приятельница моя, особа восторженная и с воображением до того обширным, что оно у нее в голове не помещалось и вылезало наружу при всяком удобном случае. И вот эта самая Лизонька явилась ко мне в четверг, сняла в передней новые ботинки — жали, три рубля восемьдесят, у Мандля брала и с тех пор страдала, — подобрала под себя ноги и объявила:

— Душенька. В субботу будем вызывать духов. У тебя.

— Отчего же у меня?

— У тебя абажур зеленый. Духи, говорят, обожают зеленое.

Спорить с Лизонькой — все равно что воду решетом таскать. Много движения, а толку никакого. Я согласилась.

В субботу собрались.

Пришла вдова Аглая Ниловна — дама солидная, в лиловом, вся в убеждении, что покойный супруг непременно захочет с ней побеседовать (при жизни, между нами, он от нее в клуб убегал, но об этом мы деликатно молчали). Пришел Петр Никанорович, чиновник казенной палаты, человек тихий, лысоватый, с манерой краснеть до самых ушей по любому поводу. И привели Муру, Лизонькину племянницу, гимназистку, — для чистоты рук. Считалось, что у девиц руки безгрешные и духи через них идут охотнее.

На круглый столик постелили бумагу. По кругу — буквы. Посредине — блюдечко с нарисованной стрелкой. Свечу зажгли, лампу притушили, абажур свой знаменитый развернули зеленым боком к обществу. Уселись. Пальцы — на блюдце, легонько, чтоб только касаться.

И стали ждать.

Тишина. Такая тишина, что слышно было, как у Аглаи Ниловны в животе бурчит от волнения и оттого, что поужинать мы не успели.

— Дух, — сказала Лизонька замогильным голосом. — Дух, ты здесь?

Блюдце молчало. Оно и понятно: неловко ему, чужие люди, зеленый абажур.

— Дух! — уже с укоризной.

И тут оно поехало. Тихонько, будто нехотя, будто спросонок, поползло по бумаге и ткнулось стрелкой в букву.

— Едет! Едет! — задохнулась Мура и чуть свечу не опрокинула.

Стали складывать. Буква к букве. Аглая Ниловна вслух повторяла, шевеля губами, как в церкви.

Вышло: «Х-О-Л-О-Д-Н-О».

— Дух страдает! — ахнула Лизонька. — Ему там, за гробом, холодно!

Блюдце дернулось и добавило: «З-А-К-Р-О-Й-Т-Е Ф-О-Р-Т-О-Ч-К-У».

Петр Никанорович кашлянул и пошел закрывать форточку. Дух, надо признать, был прав: дуло.

Освоившись, мы приступили к вопросам возвышенным. Аглая Ниловна пожелала знать, помнит ли ее супруг. Блюдце подумало и выложило: «А К-Т-О Э-Т-О». Вдова оскорбилась и на весь остаток вечера ушла в достоинство.

Спросили, будет ли война. «Н-Е З-Н-А-Ю, — отвечал дух. — Я П-О П-О-Г-О-Д-Е Н-Е П-О М-И-Р-О-В-Ы-М».

Тут я осмелела. У меня, надо сказать, был свой интерес — тайный, женский. Тридцать один год, а сижу в девицах, и родня уж вздыхает так, что обои отклеиваются.

— Дух, — говорю и сама краснею в темноте. — Дух, скажи: выйду я замуж?

Блюдце замерло. Все затаились. Свеча потрескивала.

И оно поехало — уверенно, бойко, будто давно этого вопроса ждало.

«Д-А».

В груди у меня что-то подпрыгнуло и село обратно.

— За кого же? — шепчу.

Блюдце рвануло к букве «П». Потом «Е»… нет, «Е». Потом «Т»…

И в этот самый миг Петр Никанорович отдернул руку. Так отдернул, будто блюдце его укусило. И покраснел. Даже в зеленом свете было видно, как он покраснел — весь, до макушки, до самого казенного своего затылка.

Блюдце стало.

Лизонька смотрела на меня. Я — на Петра Никаноровича. Петр Никанорович — на форточку, которую сам же и закрывал, будто в ней теперь заключался единственный смысл его жизни.

— Кажется, — сказала Мура громко и честно, как умеют одни гимназистки, — дух устал.

Духа отпустили. Разъехались. Аглая Ниловна унесла в лиловой груди свое оскорбление, Лизонька — восторг, а Мура — три конфеты, которые я ей сунула за молчание.

А весной я вышла замуж. За Петра Никаноровича.

И вот что я вам скажу, братцы мои. Пусть ученые люди толкуют, что никаких духов нет, что это мы сами блюдце пальцами возим и сами себе предсказываем. Может, и так. Только Петр Никанорович сватался ко мне четыре года подряд одними глазами и ни разу рта раскрыть не решился. Тихий был. Робкий.

А тут — за одну субботу управился.

Значит, что-то в этом столике все-таки есть. Иначе как объяснить? Не сам же он, право слово, догадался.