Лента контента

Кино — это ложь, честно признающаяся, что она ложь. Двадцать четыре обмана в секунду, и все на это согласны, за то и любим. Я, Семеныч, кручу эту ложь сорок лет. Кинотеатр «Победа» на проспекте Ленина, Волгоград, — знаете, где от Мамаева кургана вниз к Волге, мимо тополей, что старше меня? Вот там.

Днем тут дети смотрят мультики, вечером — что привезут. А после последнего сеанса остаюсь я один, в будке, наверху, где пахнет разогретой пленкой, канифолью и пылью. Аппараты старые, ламповые, я их не отдам, пока не помру. Чай пью из граненого, с лимоном и тремя ложками сахара — зубы уже не жалко. И тишина. Люблю эту тишину, когда зал пустой и экран белый.

Пленку принесли в коробке без наклейки. Сказали — из архива, разбирали подвал старого Дома пионеров, что за кинотеатром снесли в прошлом году, нашли жестянки, отдали нам: посмотри, Семеныч, может, ценное, старое кино.

Я зарядил. Погонял. И до сих пор жалею.

Сначала — обычное. Пионерлагерь, шестидесятые, наверное. Дети у костра, зарядка, речевки. Немое, любительское, дерганое. Мужчина в галстуке, вожатый, улыбчивый, все время в кадре, все время рядом с ребятами, руку на плечо, приобнимет.

Потом пленка менялась.

Он начал снимать их спящими. Потом — «уснувшими» не по-настоящему. Ставил, будто игра, будто «загипнотизировал», раскладывал их, поправлял, менял позы. И смотрел в камеру. Прямо в объектив. С таким лицом, будто знал, что через полвека кто-то в темной будке будет на него смотреть. И улыбался — этому кому-то. Мне.

Я выключил. Руки тряслись, чай расплескал.

Про такого я слыхал. Давно было, в советские еще годы, на юге где-то, под Ставрополем: вожатый, активист, всеми любимый, снимал детей на кинопленку и делал с ними то, о чем в газетах не писали, а пленки прятал. Долго его не могли поймать — кто ж подумает на такого хорошего человека. Имени не скажу. Не хочу его имя в рот брать.

Пленку я хотел сжечь. Не успел.

Наутро в будке пахло по-другому. Сладко, как одеколон «Шипр», которым в шестидесятые брились. А на монтажном столе лежала пленка. Смотанная. Не мной.

Я поглядел на просвет — и увидел будку. Мою будку. Вид сверху, из угла, где у меня отродясь камеры не было. И в кадре — я. Сплю в кресле, склонив голову. А над пленкой процарапано иглой, кадр за кадром, будто субтитры, тонкими буквами: «СПИ».

С тех пор он приходит.

По ночам аппарат включается сам. Луч бьет в пустой зал, и на экране — я. Всегда я. Как хожу по будке, как пью чай, как оглядываюсь. Съемка сегодняшняя, а пленка старая, шестидесятых, я по зерну вижу. Он снимает меня на пленку, которой шестьдесят лет. Заранее.

А из динамиков — тихо, сквозь треск, женский голос, Земфира, но замедленно, ниже, страшнее:

*Хочешь, я убью соседей,
что мешают спать?*

Вчера на столе была новая жестянка. На боку — наклейка, детским почерком, химическим карандашом. Мое имя. «Семеныч. Последний сеанс».

Я не заряжал ее. Клянусь.

Но аппарат уже гудит, лампа разогрелась, и луч потянулся к экрану.

И знаете, я, кажется, все-таки сяду в кресло. В центре зала. Как зритель.

Он ведь для меня старался.

Костя Синицын знал склад лучше, чем самого себя.

Тридцать тысяч ячеек, четыре этажа стеллажей, зона отгрузки, зона брака, холодный ангар под Екатеринбургом, где зимой изо рта шел пар даже в помещении. Комплектовщик третьего разряда. За смену — двенадцать тысяч шагов, восемьсот собранных заказов и поясница, которая к утру превращалась в отдельное живое существо с дурным характером.

Работал он хорошо. Даже слишком. Начальник смены как-то сказал: «Синицын, ты не человек, ты живой WMS». Костя не обиделся. Он и правда держал в голове всю карту склада — где что лежит, что куда быстрее донести, какой маршрут короче. Программа считала оптимальный путь за секунду. Костя считал лучше. Программа не знала, что на стеллаже Б-семь полка проседает и коробки надо ставить с краю.

В ту ночь он собирал крупный заказ. Наушник в ухе — там играло что-то бодрое, — сканер в руке, тележка впереди. Проход между А-14 и А-15, самый длинный на складе, полкилометра стеллажей до потолка.

Лампа над головой мигнула.

Погасла.

Костя даже ругнуться не успел. Темнота была ровно одну секунду — а когда свет вернулся, это был не свет. Это было солнце. Настоящее, утреннее, бьющее сквозь листву. Стеллажей не было. Тележки не было. Был лес — сосны, папоротник, роса на паутине — и стоял Костя посреди этого леса со сканером в руке, как дурак.

Перед глазами висела строчка. Прямо в воздухе, полупрозрачная, будто наклеенная на мир:

[Добро пожаловать, Носитель. Мир: Аркенхольд. Класс не определен.]
[Уровень 1. Сила: 3. Ловкость: 4. Ум: 8. Свободных очков: 0.]
[Навыки: нет.]

— Ум восемь, — сказал Костя вслух. — А остальное по трешке. Ну спасибо.

Строчка мигнула и погасла.

Дальше было не до философии. Из-за деревьев вышли люди — трое, в кожаных куртках, при мечах, и вид у них был не радушный. Один ткнул в Костю пальцем, сказал что-то на языке, которого Костя не знал, — но в углу зрения тут же вспыхнуло:

[Активирован навык: Понимание Речи (пассивный, всем Носителям).]

— …еще один свалился, — договорил мужик, и теперь Костя его понял. — Третий за месяц. Толку с них.

Его отвели в город. Не потащили — просто буднично, как заблудившегося. Город назывался Тесница, стоял на реке, и в нем царил бардак. Настоящий, знакомый до боли бардак — потому что Тесница готовилась к осаде, а к осаде она была не готова совершенно.

Склады ломились и пустовали одновременно. Это Костя понял сразу, едва его привели к интенданту — толстому дядьке по имени Гвор, который сидел над горой берестяных списков и тихо сходил с ума.

— Зерно есть? — спросил Костя, оглядывая амбары.

— Есть. Где-то. — Гвор махнул рукой обреченно. — В шести амбарах. А в каких сколько — леший знает. Наемники жрут, стены жрут, лазарету надо, а я не поспеваю считать. Пришлют бочку солонины — куда ее? Забуду, протухнет. Стрелы привезут — свалят где попало.

Костя обошел амбары. Медленно, как обходил свой ангар в первую неделю. Смотрел, нюхал, трогал.

И заскучал по работе так, что заныло.

Потому что тут было все то же самое. Только хуже. Зерно старое лежало под новым — то есть сначала съедят свежее, а старое сгниет снизу. Солонину поставили у сырой стены. Стрелы навалены грудой в дальнем углу, за ранеными, — попробуй донеси быстро в бою. Хаос. Милый, родной, решаемый хаос.

— Гвор, — сказал Костя. — Дай мне двух пацанов и мела. Или чем вы тут метите.

К вечеру он расписал амбары. Все старое зерно — вперед, к дверям, «его первым». Новое — вглубь. Солонину перетащил к сухой стене и на подставки. Стрелы, дротики, все, что понадобится быстро, — в амбар у самых ворот, у стены, ближе к бойницам. Расставил метки. Нарисовал на бересте карту складов — простую, детскую, с квадратиками. Гвор смотрел на нее, как на святыню.

[Определен класс: Квартирмейстер.]
[Получен навык: Учет (при осмотре склада видишь запасы и сроки).]
[Ум +1. Уровень 2.]

Осада началась через два дня.

И вот тут земной навык Кости — тот самый, за который начальник звал его живым WMS, — оказался страшнее иного меча. Пока враг долбил в ворота, Костя гонял мальчишек-подносчиков по своим маршрутам. Стрелы поспевали на стены раньше, чем кончались. Раненых кормили горячим, потому что каша была под рукой, а не в дальнем амбаре. Наемники, привыкшие драться на пустой желудок, дрались на полном — и это, как выяснилось, решает.

На третий день осады у осаждающих кончилась еда. У Тесницы — нет. Потому что кто-то навел порядок на складах.

Цена, впрочем, нашлась.

Один из мальчишек-подносчиков, Малой, — тот, что бегал по самому опасному маршруту к воротной башне, потому что Костя сам этот маршрут и проложил, — не вернулся. Стрела с той стороны. Костя стоял над ним в лазарете и впервые за две недели не думал ни про какую оптимизацию. Оптимальный маршрут. Он же его посчитал. Короткий. И открытый сверху.

[Уровень 4. Сила: 5. Ум: 11.]
[Новый навык: Логистика.]

Костя закрыл глаза. Строчки не убирались.

Осаду сняли на пятый день. Гвор обнял его так, что хрустнули ребра, и назвал спасителем города. Наемники поднесли кружку. Костя выпил. Кружка была деревянная, пиво — теплое и кислое, но он все равно выпил.

А ночью, лежа на соломе в чужом мире, он думал не про уровни.

Он думал, что там, дома, в ночную смену на его место наверняка поставили другого. И тот другой не знает, что на Б-семь проседает полка. И что заказ, который он собирал, так и остался недобранным в проходе между А-14 и А-15.

И еще он думал про Малого.

В углу зрения тихо горела новая строчка, которую он открыл только сейчас, — и от нее стало холодно, потому что это был уже не подарок системы, а ее условие:

[Задание: следующая осада будет через двадцать дней. Армия вдвое больше. Подготовьтесь.]
[Награда: возможность вернуться домой.]

Костя долго смотрел на слово «домой».

Потом сел, нашел огрызок мела и кусок бересты — и начал считать, сколько зерна нужно на двадцать дней. Потому что это он умел. А остальное — научится.

Поясница, кстати, не болела. Впервые за годы.

Мелочь, а приятно.

Денис ненавидел ночные смены. Не темноту — с темнотой он давно на «ты». Тишину. Ту самую, гулкую, которая на складе автозапчастей к трем часам густеет так, что кажется — сунь руку, и она нащупает.

Он грел ладони о кружку с бурдой, которую тут называли кофе, когда воздух перед ним вздрогнул. Не показалось. Прямо над сканером штрихкодов развернулась панель — голубоватая, полупрозрачная, с ровными буквами.

[Система инициализирована. Режим: Хардкор. Сохранений не будет.]

Денис поставил кружку. Медленно. Как ставят на стол что-то, что может взорваться.

Десять лет назад он тестировал игры за копейки в конторе на окраине Магнитки. Ловил баги, ломал чужой код своим упрямством, знал наизусть, как выглядит всплывающее окно квеста. Вот это — выглядело именно так. До пикселя. Только он сидел не за монитором. Он сидел на продавленном стуле, в валенках, под лампой, которая моргала уже вторую неделю.

— Ну, здорово, — сказал он вслух. Голос прозвучал жалко.

[Игрок: Денис К. Уровень 1. Внимательность 3. Выносливость 4. Удача 1.]

Удача — единица. Он даже не удивился. Мать в больнице, на операцию не хватает сорока тысяч, а работа — сторожить чужие тормозные колодки за оклад, которого хватает ровно на дорогу до этой работы. Единица — это еще щедро.

Панель мигнула и сменилась.

[Квест «Живая смена». Цель: дожить до 07:00. Награда: +200 XP. Провал: смерть. Настоящая.]

Вот тут стало не смешно.

Он перечитал трижды. Слово «настоящая» не исчезало, не оказывалось шуткой сисадмина, который где-то там ржет в наушники. Денис знал разницу между кодом-обманкой и кодом, который не мигает. Этот — не мигал.

За окном сторожки скрипнул снег.

Не ветер. Ветер скрипит иначе — рвано, с присвистом. А это был ритм. Шаг. Еще шаг. Кто-то шел вдоль забора со стороны, где камеры сдохли еще в ноябре, и никто не спешил их чинить, потому что кому нужны камеры там, где ничего не происходит.

[Внимательность 3: обнаружено движение. Цель: 3 сигнатуры. Дистанция: ~40 м.]

Трое. Значит, не бомжи за медью. Бомжи ходят по одному и не так тихо. Денис вжался в стену рядом с окном и — вот он, первый выбор, он это прямо кожей почувствовал — мог сделать две вещи. Нажать тревожную кнопку. Или сначала посмотреть.

Кнопка вызывала ЧОП, который приезжал минут за двадцать. Двадцать минут в режиме, где сохранений не будет.

Он посмотрел.

Трое во дворе резали цепь на воротах бокса с двигателями — самое дорогое, что тут есть, каждый мотор как его полугодовая зарплата. Работали спокойно, по-хозяйски. Знали, где камеры. Знали, что сторож один и что сторож — вот такой вот, в валенках.

[Решение зафиксировано: разведка вместо паники.]
[Уровень 2. Внимательность +1. Квест «Живая смена» обновлен: узнай их план.]

Левел-ап не свалился с неба. Денис это понял сразу, и от этого понимания по спине прошел не холодок даже — сквозняк. Система не награждала за удачу. Она награждала за то, что он не заорал, не побежал, не ткнул кнопку на автомате. За то, что подумал. Единственное, чем он вообще был богат.

Значит, играем по правилам гика.

Правило первое: не лезь в честный бой с тем, кто сильнее. Трое взрослых мужиков против тощего тестировщика — это не бой, это статистика. Правило второе: используй карту. Он знал этот склад лучше, чем собственную квартиру. Каждый стеллаж, каждый рубильник, каждую дверь, которая открывается только если поддать плечом.

Он выскользнул из сторожки через заднюю. Снег, минус восемнадцать, дыхание паром — но валенки не скрипели, он специально ступал на пятку, как учил дед-охотник в деревне сто лет назад. Тогда казалось — ерунда. А сейчас навык. Настоящий.

[Скрытность (новый навык): активна. Выносливость 4: хватит на ~15 минут в холоде.]

Пятнадцать минут. Таймер в углу глаза начал таять. Живой.

Добежал до щитовой. Главный рубильник — вот он, ржавый рычаг, который он проклинал каждую смену, потому что от него все гудело. Один выбор еще. Вырубить свет во всем боксе — они ослепнут, но и он ослепнет тоже, а их трое и они наверняка со стволами или хотя бы с монтировками.

Нет. Свет — не оружие. Оружие — паника. Их паника.

Денис вырубил только прожектор над воротами и одновременно щелкнул сигнализацией периметра — той, что просто орет сиреной на весь пустырь и мигает. Ту, которую все считали сломанной. Он-то знал, что она рабочая. Он ее чинил в октябре от скуки.

Двор взорвался воем и красными вспышками.

[Решение: заставить противника думать, что приехала охрана.]
[Уровень 3. Удача +1. Внимательность +1.]

Вот теперь — удача два. Смешно. Он засмеялся, беззвучно, в воротник.

Внизу, во дворе, заметались. Он слышал — мат, короткое «валим, менты!», топот. Двое рванули к дыре в заборе сразу. Третий замешкался — жадный, тащил мотор, надрывался. И этот третий, поднимая голову, увидел Дениса в проеме щитовой.

Секунда.

В такие секунды в играх ставят слоу-мо и красивую музыку. В жизни — просто холод, просто чужие злые глаза и монтировка, которая уже пошла из руки в замах.

[Опасность: критический урон. Выносливость 5 не спасет от лома в голову.]

Денис не стал геройствовать. Правило третье, самое главное: живой трус лучше мертвого героя. Он захлопнул железную дверь щитовой прямо перед летящей монтировкой — та лязгнула по металлу так, что зубы свело, — и задвинул засов. Тот самый, который заедал. Который он неделю назад смазал. Просто так. От нечего делать.

Снаружи били по двери. Матерились. Потом — сирена, вой, красный свет, и где-то там уже настоящий, не воображаемый ЧОП, потому что периметр все-таки уходит на пульт, — и топот стал удаляться. Все трое ушли в дыру, бросив мотор в снегу.

Тишина вернулась. Но другая. Живая.

[Квест «Живая смена» выполнен. Время: 04:52. Дожил.]
[Награда: +200 XP. Уровень 4. Выносливость +1, Внимательность +1.]
[Скрытый бонус: имущество сохранено. Владелец назначит премию. +40 000 ₽ (расчетно).]

Денис сполз по стене на бетонный пол щитовой и сидел, пока не отпустило колени.

Сорок тысяч. Ровно столько, сколько не хватало. Система не подкинула денег из воздуха — он их заработал, тем, что не дал вынести мотор. Все честно. Все по делу. Числа маленькие, но каждое — за что-то.

Он поднял голову. Панель еще висела, ждала.

[Квест-цепочка «Ночной город» разблокирована.]
[Следующий квест доступен через: 22:00.]
[Предупреждение: сложность растет. Режим Хардкор сохранен. Сохранений по-прежнему не будет.]

Денис хмыкнул. Встал. Кости ныли, кофе остыл, а кофе и горячим-то был дрянь.

— Двадцать два ноля, — сказал он пустому складу. — Ну хоть выспаться дадут.

За стеллажом что-то шевельнулось. Складской кот, рыжий, наглый, выбрался из-под паллеты, посмотрел на Дениса как на идиота и потребовал еды. На кота панель не отреагировала. Пока.

Денис насыпал ему корма и подумал, что впервые за год завтра ему не все равно, доживет ли он до вечера.

Ночью поезд — другой организм. Днем он везет людей, ночью везет сам себя.

Нина Аркадьевна работала проводницей семнадцать лет и ночные перегоны любила больше дневных. Пассажиры спят, титан гудит, колеса на стыках отбивают свое — та-дам, та-дам, — и под этот стук хорошо думается ни о чем. Можно сесть на откидной стул в тамбуре и смотреть, как за стеклом проносится чернота с редкими огоньками. Курить она бросила еще в позапрошлом году. Просто сидеть.

Поезд шел от Тюмени на Омск. Седьмой вагон, купейный. Ноябрь, первый снег лег на насыпь и на березы вдоль полотна — тонко, как сахарная пудра, еще не всерьез. Состав полупустой, конец месяца, кому охота мотаться.

Старик сел в Ишиме.

Стоянка там минута, темень, перрон в две лампы. Нина, зевая, приняла у него билет — картонный.

Не термобумажка, какие плюются из принтера на кассе. Настоящий картонный билет, желтоватый, с пробитыми компостером дырочками. Таких не печатали... да лет тридцать, наверное, а то и больше. Она даже подержала его, повертела — ну сувенир и сувенир, мало ли что человек в карман сунул.

— Вам куда, отец?

— На Гарь. — Голос сухой, спокойный. — Купе шесть, место двенадцать.

Пальто на нем было драповое, старомодное, с широкими плечами; чемодан — фанерный, обтянутый чем-то вроде дерматина, с металлическими уголками. От старика тянуло холодом улицы и еще чем-то — гарью? печным дымом? Она не разобрала.

— Погодите. — Нина посмотрела в билет внимательнее, поднесла к плафону. — Гарь. Отец, нет такой станции. Разъезд Гарь давно закрыли, поезда там не тормозят.

— Как это не тормозят, — сказал он без всякого удивления. — Я на Гари всегда выхожу.

Она хотела возразить, но он уже шагнул мимо нее в проход, и было в его спине что-то такое, отчего спорить не хотелось. Устала, подумала Нина. Полтретьего ночи, о чем тут спорить.

Она пошла к бригадиру.

Пал Палыч дремал в служебном, лампа под козырьком, ведомость раскрыта. Нина показала билет.

— Гляди. Картонный. И станция — Гарь.

Бригадир нацепил очки, поводил пальцем по своим спискам.

— Шесть двенадцать? — Он нахмурился. — Нин, место двенадцать в шестом продано до Омска. Электронный билет, оплата картой. И на посадке в Ишиме по двенадцатому у меня никого. Никто не садился на двенадцатое. Понимаешь?

— Как никто. Я сама его впустила.

Они посмотрели друг на друга. За окном тянулись березы, белые в свете вагонных огней, и обрывались в черноту.

Нина вернулась в свой вагон.

В шестом купе было темно и тихо. На нижних полках спали двое — муж с женой, ехали до Называевской. Верхние пустые. А двенадцатое, нижнее у окна, стояло застеленное — матрас, свернутое одеяло, подушка в наволочке уголок к уголку, как она сама утром и заправила. Никто не ложился. Никто не сидел.

Пусто.

А на столике лежал билет. Тот самый, картонный, желтоватый. Она ведь унесла его к бригадиру — унесла же? Держала в руке. Нина взяла картонку. Холодная, будто с мороза. Станция назначения: разъезд Гарь. А дата пробита — сегодняшняя. Сегодняшнее число, этот самый год.

И в ту же секунду поезд сбавил ход.

Не резко, не тормозом — плавно, будто машинист бережно придержал состав, пропуская кого-то сойти. Нина глянула в окно. Там ничего не было — насыпь, березы, снег. Только на миг мелькнул за деревьями покосившийся столб с обломанной перекладиной, где когда-то, наверное, висел фонарь. Мелькнул и пропал.

Поезд снова набрал ход. Та-дам, та-дам.

Мужчина на нижней полке заворочался, приподнялся на локте.

— Дед-то ваш вышел? — спросил он сквозь сон. — Что за станция, ночью-то?

— Какой дед? — Нина сглотнула.

— Ну сел который. В пальто. Все сидел, в окно глядел. — Пассажир зевнул, повернулся к стенке. — Хороший дед. Тихий.

Утром, на подъезде к Омску, Нина зашла к машинистам занести бумаги и краем глаза увидела бортовой журнал. Там, чужой рукой, было записано: незапланированное снижение скорости, 82-й километр, самопроизвольное срабатывание тормозной магистрали, причина не установлена.

82-й километр. Она потом посмотрела по старой схеме, которую нашел ей Пал Палыч, — пожелтевшая, еще министерская. На 82-м стоял разъезд Гарь. При нем был поселок, леспромхоз. В восемьдесят каком-то поселок выгорел дотла — сухое лето, огонь пришел из тайги, — людей, кого успели, вывезли, а станцию потом закрыли за ненадобностью. Разобрали пути на подъездах. Осталась одна ветка, по которой сейчас и ходят поезда мимо, не тормозя.

Потом все объяснилось, как всегда объясняется. Старик — заблудившийся дачник, вышел в Ишиме, а картонку — коллекционную, из тех, что на барахолках продают, — обронил на столе. Место двенадцать было просто не занято, вот и вся недостача в ведомости. Тормоза сработали сами — техника, электрика, зимняя влага в магистрали, с кем не бывает. Пал Палыч ей так и сказал: с кем не бывает, Нин. Все сходится.

Все сходится. Кроме одного.

На коллекционных билетах с барахолки не пробивают компостером сегодняшнее число. А на этом было пробито — сегодня. И дырочки свежие, картон вокруг них еще белый, не потемневший от времени, будто билет прокомпостировали час назад на станции, которой нет уже тридцать лет.

Нина хранит эту картонку в кармане форменной куртки. Не выбрасывается, и все тут. Иногда на 82-м километре, ночью, поезд чуть придерживает ход — совсем чуть, другой и не заметит. Она замечает. И больше не смотрит в окно.

Зачем. Она и так знает, что там столб с обломанной перекладиной. И, может быть, кто-то в драповом пальто, с фанерным чемоданом, наконец-то сошел на своей.

Профессор Рустам Каримов преподавал астрофизику и, кажется, всерьез считал, что звезды честнее людей. Люди врут, говорил он. Свет — никогда. Свет от звезды идет к тебе миллион лет и не умеет притворяться.

Казань той зимой стояла белая и звонкая. Снег скрипел под ногами так, что слышно было за квартал. Я снимала комнату на Профсоюзной, ходила на пары мимо Богоявленской колокольни, мимо кафешек на Баумана, где пахло эчпочмаком и горячим чаем, и вечерами весь этот старый город — с его смесью минаретов и куполов, татарской вязи и русских вывесок — казался мне декорацией к чему-то, что вот-вот случится.

И оно случилось. В обсерватории.

Старая университетская обсерватория стоит прямо в центре, на Кремлевской, — маленький купол, которому почти двести лет. Днем туда водят экскурсии. А ночью, зимой, когда небо вымерзает до стеклянной прозрачности, туда поднимался он. Один. Смотреть.

Я попала туда случайно. Забыла зачетку после вечернего семинара, вернулась, дверь на лестницу к куполу была приоткрыта, и оттуда тянуло холодом и чем-то еще — тишиной. Особой, гулкой тишиной старого здания ночью.

Я поднялась.

Он стоял у телескопа. В пальто, потому что купол не топят — тепло искажает воздух, портит картинку. Изо рта у него шел пар. Свет был выключен, только приборная лампочка тлела красным, и в этом красном полумраке его лицо казалось вырезанным из темного дерева.

— Заблудились? — спросил он, не оборачиваясь.

— Зачетку забыла.

— Она внизу. — Пауза. — Но раз уж поднялись. Идите сюда.

Мне надо было уйти. Взять зачетку и уйти. Ночь, пустое здание, преподаватель, о котором на кафедре говорили странное: что развелся, что живет один, что смотрит сквозь людей, будто их нет.

Я подошла.

***

— Смотрите, — он отодвинулся от окуляра. — Только не прямо. Смотрите чуть мимо.

— Как это — мимо?

— Слабый свет виден только боковым зрением. — Он говорил тихо, у самого моего уха, и от этого по спине бежали мурашки — не от холода. — В центре глаза колбочки, они для яркого. А по краям — палочки, для темноты. Хотите увидеть слабую звезду — не смотрите на нее в упор. Она погаснет. Смотрите рядом. — Короткая пауза. — Как на некоторых людей.

Я прижалась к окуляру. И увидела.

Не точку. Туманное, дрожащее пятнышко света — целую галактику, спираль, закрученную где-то немыслимо далеко.

— Что это?

— Андромеда. — Его голос стал другим — мягче, моложе. — Два с половиной миллиона световых лет. Этот свет вышел оттуда, когда на Земле еще не было людей. Он летел, летел — и попал вам в глаз. Именно вам. Сегодня. — Он помолчал. — Подумайте об этом, когда вам покажется, что вы никому не нужны.

Я подняла голову от окуляра. Он стоял очень близко. В красном свете лампы его глаза блестели, и в них была та же далекая, дрожащая тьма, что и в телескопе.

— Зачем вы мне это говорите? — прошептала я.

Он отвел взгляд первым.

— Не знаю, — сказал он честно. — Идите за зачеткой. Уже поздно.

***

Я стала приходить.

Он не звал. Но и не гнал. Оставлял дверь приоткрытой — это был его способ, я поняла позже. Он ничего не говорил прямо. Все — мимо. Боковым зрением.

Мы смотрели Сатурн с его кольцами — тонкими, невозможными, будто нарисованными. Смотрели двойные звезды, которые кружат друг вокруг друга миллиарды лет и не могут ни соединиться, ни разлететься. Он рассказывал про них так, будто говорил о нас.

А мы и были такими. Двойной звездой. Кружили. Не касаясь.

Один раз он рассказал про жену. Коротко, глядя в окуляр. Она ушла, потому что «нельзя жить с человеком, который все время смотрит вверх». Она так и сказала на прощание: «Ты любишь то, что за миллион лет отсюда, а меня, которая рядом, — не видишь».

— Она была права? — спросила я.

Он долго молчал.

— Тогда — да, — сказал он. — А теперь я не уверен.

И выключил приборную лампу. Совсем. И в куполе стало абсолютно темно — та густая, бархатная темнота, в которой пропадает свое же тело, остается только дыхание и стук сердца.

Я услышала, как он шагнул ко мне.

***

Он не поцеловал меня. Тогда — нет.

Он взял мою руку. В темноте. Его пальцы были холодные — купол не топят, я говорила. И этими холодными пальцами он поднял мою руку вверх, в темноту над нами, где сквозь щель в раскрытом куполе горели настоящие, не в телескопе, звезды.

— Вот это, — сказал он хрипло. — Ковш. А вот эта, крайняя, — Полярная. По ней раньше находили дорогу. Когда терялись.

— А вы потерялись? — спросила я в темноту.

Его рука, державшая мою, дрогнула.

— Двадцать лет как, — сказал он. — И только сейчас начинаю понимать, в какую сторону идти.

Мы стояли так — в темноте, под щелью в куполе, держась за руки, как двое подростков, и я чувствовала его дыхание совсем рядом, и полметра между нами гудели, дрожали, как та далекая галактика. Он наклонился. Я почувствовала. И замерла — от страха, от счастья, я сама не разобрала.

Внизу хлопнула дверь. Шаги. Голос вахтера:

— Рустам Наилевич! Вы там? Закрываю здание!

Он отстранился. Резко. Включил лампу. Красный свет вернул все на места — телескоп, пальто, дистанцию.

— Идите, — сказал он. — Уже правда поздно.

***

Через неделю его не стало на кафедре.

Нет, не то, что вы подумали. Просто уехал. Внезапно — грант, обсерватория где-то на Кавказе, в горах, где небо чернее и звезд больше. На доске объявлений висел приказ. Сухие слова.

Я не успела попрощаться.

В последний день, придя за документами, я поднялась в купол. Пусто. Телескоп зачехлен. Холодно.

На тубусе телескопа, прикрепленная скотчем, висела записка. Его почерком — мелким, аккуратным, как формулы:

«Смотрите мимо. Прямо — погасну. Наведите на Андромеду 12 октября, 23:40 — я в это время буду смотреть на нее же, с гор. Свет один. Значит, увидим друг друга. Р.»

Я посмотрела на дату. До октября было восемь месяцев.

Восемь месяцев. Или два с половиной миллиона лет. Смотря как считать.

Сейчас июль. Я все еще жду.

И знаете что странно — впервые в жизни я умею ждать. Он научил. Смотреть мимо. Не в упор. Тогда слабый, дрожащий свет — не гаснет.

Двенадцатого октября, в двадцать три сорок, я буду на этой крыше. С биноклем. И наведу на туманное пятнышко за два с половиной миллиона световых лет.

А он — где-то в горах, под черным кавказским небом — наведет на то же.

И свет будет один.

Значит, увидимся.

В Белокамне солнце не заходило. Оно отступало.

К ночи оно уваливалось за край солончака — отдышаться, — и снова карабкалось вверх, добела раскаленное, злое. Город сложили из ракушечника, светлого до рези, и тени в нем водились редко. А те, что водились, стоили дороже воды.

Потому что тень — это жизнь. В полдень, когда камень плавит подошву и воздух дрожит, будто над углями, человек без тени сгорает за час. Не снаружи. Изнутри — как фитиль в пустой лампе.

Касьян был теневых дел мастер.

Ремесло редкое; на весь Белокамень таких оставалось трое, а к тому лету — двое, потому что старый Гурий слег и больше не встал. Касьян умел взять тень — свою, чужую, брошенную стеной в неурочный час — и работать с ней, как портной с сукном. Резать. Кроить. Сшивать.

Приходили за разным. Купец заказывал теневой полог — накинуть на верблюдов в переходе через Белую степь, чтоб не пали. Мать несла младенца — пришить ему тень погуще, детская-то жидкая, дите под солнцем тает. Вор, случалось, просил обратного: срезать тень подчистую, чтоб пройти в полдень незамеченным, — потому что человека без тени глаз не держит, соскальзывает, будто там пусто.

Вот в этом и была цена.

Свое сукно у теневого мастера одно — он сам. Своя тень. Чужую можно скроить, но сшить, посадить намертво — только на своей нити, вытянутой из собственной тьмы под ногами. Каждый шов — клочок себя. И год за годом тень Касьяна делалась тоньше: бледная, драная по краям, она уже не лежала на камне плотно, а трепетала, как дым.

А человека без тени не помнят.

Это Касьян понял не сразу. Сперва здоровался с соседом — тот кивал, но щурился, будто силясь вспомнить. Потом лавочник, у которого он двадцать лет брал хлеб, стал звать его «мил-человек». Потом свояченица на улице прошла мимо. Он окликнул — она обернулась вежливо, чужая. Мир забывал его с того края, где истончилась тень. Медленно. По кусочку.

Оставалась Ная.

Дочь. Семи лет, с обгорелым носом и вечно расшнурованными сандалиями. Она помнила отца — пока помнила, — и ради этого «пока» Касьян давно уже шил чужие тени не рукой даже, а памятью: отдавал в каждый стежок то день на реке, то ее первый шаг, то, как звали покойную жену. Забирал у мира по клочку тьмы, отдавал по клочку света. Так и жил.

В то утро пришла женщина с гор. Пыльная, губы в трещинах. На руках — девочка, чуть старше Наи, но легкая, как охапка сухой лозы. Кожа прозрачная, синие жилки под ней. Солнечная немочь — Касьян видал такую. Свет выпивал таких детей досуха.

— Мастер. — Женщина не просила, она уже знала ответ, просто говорила вслух. — Ей нужен плащ. Теневой. Плотный. Чтоб держал до осени, пока доберемся к морю, там солнце милостивей. У меня…

Она выложила на прилавок все. Кольцо. Горсть медяков. Нож. Смешно мало.

— Убери, — сказал Касьян.

Женщина вскинулась — решила, отказ.

— Убери, говорю. Не за это.

Он знал, сколько стоит плащ, что держит ребенка до осени. Плотный, на живой нити. Половину того, что у него еще оставалось под ногами. А то и больше.

Он посмотрел на свою тень. Серая тряпочка, едва живая. Хватит ли на плащ и на то, чтоб Ная утром сказала «пап»?

Не хватит. Он это знал так же ясно, как то, что солнце сейчас лезет в зенит.

— Сядь в холодок, — велел он женщине. — Дите положи. К вечеру приходи.

Работал он весь день.

Кроил тень девочки — жиденькую, рвущуюся, — подшивал к ней свою, лоскут за лоскутом. Игла ходила туда-сюда, и с каждым протягом нити что-то уходило: имя жены, потом ее лицо, потом день на реке, где Ная впервые засмеялась в воду. Он отдавал все это в плащ, в чужую девочку, которую увидел утром и больше не увидит. Тень под его табуретом съеживалась, светлела, истаивала.

К закату плащ был готов. Темный, тяжелый, настоящий. Он лег девочке на плечи — и та вздохнула глубоко, впервые за долгую дорогу полной грудью, и синие жилки на висках чуть потемнели: свет отступил.

Женщина хотела в ноги. Касьян не дал. Толкнул легонько к двери: идите, ночью прохладно, идите. Они ушли — две тени вдоль белой стены, детская теперь густая, надежная.

Он остался. Глянул под ноги.

Тени не было.

Совсем. Только чистый ракушечник, розовый от заката, и на нем — ничего. Будто и не стоит никто.

В дом он вошел в потемках. Ная спала, разметавшись, сандалии — само собой — валялись у порога. Касьян сел рядом. Долго смотрел. Запоминал — уж это-то у него не отнять, помнить самому; забыть его могли другие, а он — нет.

Утром она открыла глаза.

Посмотрела на него — на чужого мужчину у своей постели, в своем доме, — и во взгляде не мелькнуло ничего. Ни страха даже. Просто вежливое детское:

— Дяденька, а вы кто?

Касьян улыбнулся. Улыбка вышла ровная — он давно ее готовил, репетировал в темноте.

— Я? Теневщик. Плащ тебе принес. От солнца. — Он положил в изножье кровати то, что кроил всю ночь после ухода горянки, из последнего, из самого дна: маленький, легкий, детский теневой плащ. — Носи, не снимай в полдень. Мамка велела.

— А где мамка?

— Скоро будет.

Он вышел на белую улицу, где солнце уже вставало над солончаком, злое и добела раскаленное. Пошел по камню — и камень под ним оставался чистым, гладким, без единого темного пятнышка.

Никто не обернулся ему вслед. Некому было. Никто его больше не помнил — весь Белокамень, от края до края, и родная дочь в том числе.

А он шел и помнил всех. Один за целый город.

Это, оказалось, тоже своего рода тень. Только наизнанку. И ее у него уже никто не мог срезать.

Ключи Григорий читал, как участковый — лица.

По тому, как человек кладет связку на прилавок, мастер угадывал многое. Домашний ключ трут до блеска ладонью. Гаражный болтается отдельно, на проволочке. Ворованный держат в кулаке до последнего, будто он жжется. Двадцать два года в будке — научишься.

Будка стояла у Канавинского рынка, между цветочным и обувной мастерской. «Металлоремонт. Ключи. Замки». Внутри — станок, вертушка с заготовками, чайник и запах машинного масла, к которому Григорий давно принюхался и уже не замечал. Осень в тот год лила без передышки. Люди забегали мокрые, злые, торопливые.

Женщина в плаще пришла в четверг, под вечер.

Молодая, но с лицом, на котором усталость лежала старше лет. Достала из кулака ключ — домашний, английский, стертый до серебра.

— Дубликат. Один.

Пока станок визжал и сыпал искрами, она стояла боком, будто готовая уйти, и все косилась на кассу. Григорий заметил. Отметил: воровка? Да нет. Воры так не боятся — они боятся, чтобы их не поймали, а эта боялась чего-то за спиной. Дверей. Улицы. Дождя.

— Двести, — сказал он.

Она назвалась Ольгой, когда он спросил, на кого чек (чеков он сроду не выписывал, спросил просто так, чтоб послушать голос). Голос дрогнул на «О». Соврала имя, подумал мастер. И ушла — быстро, придерживая воротник, растворилась в желтой рыночной слякоти.

Он бы и забыл ее. Мало ли пугливых.

Но наутро пришел он.

Спокойный человек в хорошем драповом пальто, с лицом, к которому не придерешься, — гладкое, вежливое, никакое. От него пахло больничным коридором: хлоркой и еще чем-то сладковатым. На шее под воротником — краешек ланъярда, шнурка с бейджем, какой носят охранники в частных конторах.

— Доброе утро. Такое дело. Жена ключ посеяла, а второго нет. — Он положил на прилавок ключ. — Скопируйте.

Григорий взял заготовку — и рука сама остановилась.

Ключ был свежий. Заусенцы на бородке еще не сгладились, металл на срезах белый, непотемневший. Такой не «жена посеяла год назад». Такой выточили вчера. Вечером. Из стертой английской заготовки.

Это был дубликат Ольги.

В будке стало очень тихо, только чайник булькал. Григорий положил ключ на бархотку, повертел, потянул время.

— А сама хозяйка чего не зашла?

— Занята. — Улыбка ровная, как по линейке. — Я заплачу вдвое. За скорость.

Вот тут у мастера под ребрами что-то шевельнулось, холодное и склизкое. Не страх еще. Догадка. Ключ, который «потеряла жена», на деле вчера держала в кулаке испуганная женщина. А значит, «жена» никакая ему не жена. Значит, он раздобыл ее ключ — снял, украл, выманил, — и теперь хотел копию. Свою. Тайную. Чтобы входить к ней, когда ей будет казаться, что заперто.

Григорий за двадцать два года навидался всякого. И была у него привычка — стыдная, старомодная. Когда клиент не нравился, когда что-то свербело, он точил ключ с изъяном. На волосок глубже паз, на волосок сдвинуть уступ — с виду не отличишь, а замок не возьмет. «Защита от дурака», — посмеивался он сам над собой. Пусть думает, что просто замок разболтался.

Так он сделал и сейчас. Станок взвыл, полетели искры. Григорий выточил спокойному человеку красивый, блестящий, совершенно бесполезный ключ.

— Готово. Четыреста.

Человек расплатился, попробовал бородку ногтем, кивнул и ушел — в дождь, к остановке. И перед тем как уйти, задержал на мастере взгляд на секунду дольше, чем нужно. Запомнил лицо. Григорий это тоже отметил.

Весь день он проработал как в тумане. Дурак ты, говорил он себе, лезешь не в свое. Копия — и копия, мало ли. А внутри уже знал: не мало ли. Он вспомнил, как Ольга косилась на дверь. Как втягивала голову. Он вспомнил про хлорку и бейдж. И к закрытию, когда будку заливало синими сумерками, он сделал то, чего не делал двадцать два года, — вышел из своего окошка. Спросил у цветочницы, у обувщика, у сторожа рынка: не знают ли молодую, в бежевом плаще, живет где-то рядом? Знали. Второй дом за трамвайной линией, третий подъезд.

Он успел сунуть ей записку в дверь — «Вам делали ключ. Его хотят скопировать. Смените замок сегодня» — и свое имя, и телефон будки. И ушел, чувствуя себя стариком-дураком.

За ним пришли ночью.

Вернее — вечером следующего дня, к самому закрытию. Григорий гасил свет в будке, когда дверь придержала чужая рука. Спокойный человек. Только спокойствия в лице уже не осталось — под гладкой коркой ходило что-то дерганое.

— Ключ не работает, — сказал он тихо. — Замок не берет. А сегодня к ней приехал слесарь. Личинку менять. — Он шагнул внутрь, в тесноту, к запаху масла. — Это ты. Ты ей стукнул.

Будка была два на два. Станок, чайник, вертушка с заготовками. И Григорий, старый, грузный, между ним и выходом.

— Ключ бракованный вышел, бывает, — сказал мастер ровно, а сам левой рукой, за спиной, нащупывал на верстаке то, что искал. — Заготовка попалась. Давай перееду.

— Не двигайся.

Григорий и не двигался. Только пальцы. Он нашарил ржавый амбарный навесной замок, тяжелый, с полкирпича, — тот, что чинил неделю, да так и не забрал хозяин. И когда человек в пальто рванулся вперед, мастер не ударил его — он захлопнул этот замок на дужку железной решетки-ставни, разом закрыв единственный выход, и всем телом навалился, крича так, что заглушил дождь:

— Разбой! Люди! Разбой у ключника!

Рынок ночью не спит — сторожа, грузчики, таксисты у ворот. На крик сбежались. А спокойный человек оказался заперт в чужой будке, вместе со своим свежим, никому не нужным ключом, который так и не открыл ни одной двери.

Потом, в отделении, выяснилось, что «жена» никакой женой ему не была. Была соседкой снизу. Полгода он смотрел ей в окна и караулил у подъезда, и однажды в подъезде же выхватил из ее сумки связку, снял слепок, вернул. Ольга — да, ее и вправду звали Ольгой — сменила замок за сутки до того, как он собрался войти.

Григорий вернулся в будку через день. Пахло маслом. Визжал станок. Люди клали связки на прилавок, и он читал их, как всегда.

Только теперь, вытачивая честный ключ честному человеку, он думал: иногда самая нужная работа — та, которую делаешь нарочно криво.

Профессор Вельяминов ставил оценки красным. Только красным — говорил, что синий цвет вранья, а зеленый для трусов. Странный он был. Впрочем, все на филфаке странные, но этот — по-особенному.

Питер в ту осень тонул. По-настоящему — Нева поднималась к парапетам, дожди шли косые, с залива, и весь Васильевский остров пропах мокрым камнем, палой листвой и чем-то еще. Чем-то сладким и нехорошим. Я жила в общаге на Кораблестроителей, а к нему ездила через весь остров, мимо Андреевского собора, мимо той самой булочной на Седьмой линии, где всегда пахло корицей и где мы однажды…

Но это потом.

Его звали Аркадий Львович. Читал русскую поэзию Серебряного века. И читал так, что девчонки с третьего курса ходили на его лекции, как на свидание, — красили губы, поправляли волосы в темном коридоре старого здания на Университетской набережной. Он этого будто не замечал. Или замечал, но с той ленивой усмешкой человека, который видел уже все.

Мне было двадцать. Ему — сорок восемь. Я посчитала однажды. Зачем-то.

Все началось с пометки.

Я сдала курсовую про Блока — про «Незнакомку», про то, как за пыльным трактиром и пьяными окриками вдруг раскрывается что-то бездонное. Работа была средняя, я знала. И ждала свою красную четверку.

Он вернул листы через неделю. На последней странице, там, где обычно писал сухое «неплохо, но поверхностно», стояла одна строка. Красными чернилами, его косым, острым почерком:

«Вы пишете о желании так, будто никогда его не испытывали. Жаль. У Вас были бы способности».

Я прочитала это в коридоре. Потом на лестнице. Потом в трамвае номер шесть, который вез меня домой сквозь мокрый, дрожащий в лужах город. И где-то между остановками в груди у меня что-то дернулось — резко, как рыба на крючке.

Злость? Стыд? Я не знала. Знала только, что теперь не усну.

***

Я пришла к нему на консультацию. Хотя сдала все. Хотя не о чем было консультироваться.

Кабинет у него был маленький, под самой крышей, окно выходило на Неву — и на тот берег, где Медный всадник вечно скакал в никуда. Книги стояли не на полках, а стопками, башнями, целыми колоннами, между которыми надо было пробираться боком. Пахло старой бумагой, табаком и чуть-чуть — коньяком.

— Объясните вашу пометку, — сказала я. С порога. Без «здравствуйте».

Он поднял глаза от бумаг. Медленно. У него были светлые, почти прозрачные глаза, и от этого взгляд казался холодным, как невская вода в ноябре.

— Садитесь, — сказал он. — Или стойте. Как вам угодно.

Я села.

— Вы обиделись, — это был не вопрос.

— Вы перешли границу.

— Какую? — он откинулся на скрипучем стуле. — Границу того, что профессор может написать студентке? Или границу того, что вы готовы услышать о себе?

Вот так он всегда. Отвечал вопросом, поворачивал зеркало — и ты вдруг видела в нем не его, а себя. Себя, которая не нравится.

Я молчала. За окном сипло, обреченно крикнул буксир на реке.

— Блок писал «Незнакомку» человеком, который тонул, — сказал он тихо. — Пил, задыхался, любил не тех. А вы пишете о ней так, будто пересказываете чужой сон. Аккуратно. Безопасно. — Он наклонился вперед. — Скажите, вы вообще живете? Или пока только готовитесь?

И вот тут — тут мне надо было встать и уйти. Хлопнуть дверью. Пожаловаться в деканат. Что угодно.

Я осталась.

***

Октябрь. Ноябрь.

Мы стали встречаться — если это можно так назвать. Он давал мне книги. Не по программе — старые, с чужими пометками на полях, с запахом чужих квартир. Мы гуляли. По набережным, где ветер срывал слова прямо с губ. По Смоленскому кладбищу, куда он водил меня к часовне Ксении Блаженной — «единственное честное место в городе, тут не врут». Один раз — на крышу, через чердак его дома на Второй линии, и оттуда весь Питер лежал под нами, мокрый, золотой, чужой.

Он ни разу меня не тронул. Ни разу.

И это сводило с ума сильнее любого прикосновения.

Он стоял в полуметре. Говорил о Мандельштаме, о том, что за каждым великим стихом стоит либо страх смерти, либо страх любви, а чаще — оба сразу. И это полуметра между нами гудело, как провод под током. Я чувствовала жар его руки, не касаясь ее. Слышала, как он дышит. И ненавидела себя за то, что считала эти вдохи.

— Почему вы со мной возитесь? — спросила я однажды. Мы стояли на Тучковом мосту, и река под нами катилась черная, тяжелая.

Он долго молчал.

— Потому что я знаю, чем это кончится, — сказал наконец. — И все равно иду. Это, знаете ли… — он усмехнулся, — самое честное определение любви из всех, что я встречал.

Любви.

Он сказал это слово легко. Как будто оно ничего не весило. А у меня внутри все оборвалось и полетело вниз, к черной воде.

***

Потом была та булочная на Седьмой линии.

Мы зашли переждать ливень. Стекла запотели, пахло корицей и мокрой шерстью, за стойкой дремал рыжий кот — толстый, наглый, устроившийся прямо на мешке с мукой. Аркадий Львович заказал два кофе, и мы сели у окна, и вода стекала по стеклу извилистыми дорожками, размывая огни фонарей.

Он смотрел на меня. Долго. И в его прозрачных глазах на секунду не осталось ничего профессорского — ни иронии, ни защиты, ничего. Только человек. Усталый, немолодой, испуганный человек.

— Уходите, — сказал он вдруг. Тихо. — Пока не поздно. Я плохо кончаю с людьми. Спросите кого угодно на кафедре.

— А если я не хочу уходить?

Он закрыл глаза. Как будто ему было больно.

— Тогда мы оба виноваты, — прошептал он. — И я — больше.

Я протянула руку через стол. Накрыла его пальцы своими — впервые. Они были холодные. Всегда холодные, я потом узнаю почему. Но это уже другая история.

За окном лил дождь. Рыжий кот открыл один глаз, посмотрел на нас с ленивым презрением и снова уснул. Кофе остыл — впрочем, он и горячим был так себе.

— Аркадий Львович, — сказала я.

— Просто Аркадий, — поправил он, не открывая глаз. — Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.

И я поняла, что пропала.

***

Потом все случилось быстро.

В декабре кто-то написал в деканат. Аноним — но мы оба знали кто. Была та девочка с третьего курса, с накрашенными губами, она давно на него смотрела, а на меня — с ненавистью. Вызвали. Разбирали. Красивые слова: «недопустимая близость», «злоупотребление положением», «границы преподавательской этики».

Границы. Опять эти границы.

Он взял все на себя. Сказал, что я ни при чем, что это он, что он один виноват. Написал заявление. Красными чернилами — я потом видела копию. Он и увольнение свое написал красным, представляете.

Я прибежала к нему домой. На Вторую линию. Стучала. Он не открыл. Только через дверь, глухо:

— Уходите. Я же говорил. Я плохо кончаю.

— Аркадий, откройте!

Тишина. Потом — так тихо, что я едва расслышала сквозь дерево двери:

— Вы теперь напишете про желание. Как надо. Без меня.

Шаги. Удаляющиеся. И все.

***

Я не видела его семь лет.

А весной, в прошлом апреле, зашла в ту булочную на Седьмой. Не нарочно. Просто дождь. Просто корица. Рыжий кот — не тот, наверное, другой, но такой же наглый — спал на подоконнике.

На столике у окна лежала книга. Забытая кем-то. Блок. Старое издание, с чужими пометками.

Я открыла ее.

На полях «Незнакомки», знакомым косым почерком, красными чернилами было написано:

«Теперь Вы живете. Я читал Вашу книгу. Спасибо. — А.»

Я обернулась. В булочной было пусто. Только кот. Только дождь по стеклу. Только запах корицы и старой бумаги.

Он был здесь. Только что. Или час назад. Или я все придумала.

Кто считал.

В маленьком городе у реки была скамейка, к которой Вера не подходила два года.

Обычная скамейка. Крашеная в зеленое, краска местами вздулась пузырями, доска левая чуть проседает. Стоит над обрывом, лицом к Мологе, спиной к автобусной остановке. Гена сам ее и красил — по-соседски, за компанию с дворником, майским выходным, когда пахло травой и разведенной олифой. Через год его не стало. Инфаркт, прямо на рыбалке, удочка так и осталась в воде — сказали, поплавок еще дергался, когда его нашли.

Вера обходила эту скамейку по большой дуге. Даже почту в дом напротив носила через другой двор.

А теперь на скамейке висело сообщение.

Не письмо — письма она разносила сама, тридцать лет, знала в этом городе каждый почтовый ящик, каждую собаку за забором, каждую бабку, которая ждет пенсию как второе пришествие. Тут было другое. Голосовое. «ГеоЭхо» — приложение, которое ей поставил внук, чтобы «бабуль, ну ты в ногу со временем». Штука нехитрая: встаешь в определенной точке, наговариваешь в телефон — и голос остается. Привязанный не к человеку, а к клочку земли. Кто пройдет мимо с тем же приложением — услышит. Хочешь — сразу, хочешь — с датой, чтобы открылось потом.

Голос до востребования. Тому, кто придет.

Молодежь развешивала эти эхо гроздьями. У кинотеатра — «Маш, я тут стоял, ты не пришла, ну и ладно». На набережной — признания, глупости, песни под гитару, записанные пьяным голосом в три ночи. Старики, наоборот, вешали на кладбище. Придешь к своим, а тебя встречает голос — свой же, прошлогодний: «Ну здравствуй, мам. Опять я. Картошку выкопали, все как ты любила».

Вера к этому относилась с подозрением. Как ко всему новому. Мертвых, считала она, надо носить в себе, а не по спутнику.

Но на ее скамейке точка висела. Бледная, как отражение звезды в мутной воде. И приложение показывало: сообщение старое. Оставлено больше двух лет назад.

Больше двух лет.

Цифры она перечитала трижды, стоя у остановки, на своей большой безопасной дуге. Больше двух лет — это, значит, при Гене еще. Это, значит, когда он был жив и красил эту чертову скамейку и ходил на эту чертову рыбалку. Мог он? Мог оставить? Он же ничего в телефоне не умел, кроме как позвонить да будильник поставить — а тут вон что.

Сердце у Веры стукнуло — не сжалось, а именно стукнуло, коротко и больно, как молотком по пустой кастрюле.

Она пошла к скамейке.

Впервые за два года. Ноги были чужие, будто на ходулях. Октябрь, сыро, река внизу шла свинцовая, вся в морщинах от ветра. Она встала точно в отмеченное место — под ногами хрустнули желуди — и нажала на бледную точку.

Помехи. Дыхание. Голос.

Мужской. Молодой. Не Генин.

— Это... ну, не знаю, кому. Тому, кто тут будет. Я тут стою уже полчаса, наверное. Собирался... — пауза, глотнул воздух. — В общем, неважно, что собирался. Была осень, вот такая же примерно, я сюда пришел, чтобы с этого обрыва. Все. Решил. А тут дед сидел. Рыбак. С удочкой. Я думал, он не заметит, а он сел рядом и говорит: садись, парень, клева все равно нет. И мы просто сидели. Он про рыбу рассказывал, про свою бабку, про то, что вода все уносит, любую дрянь, надо только подождать, пока унесет. Я не помню уже, о чем. Помню, что смеялся зачем-то. Потом рассвело. Он ушел, а я — не пошел. Никуда не пошел, понимаете? Остался. Я его имени даже не спросил, дурак. Так что вот, вешаю тут. Спасибо, дед. Если ты когда-нибудь тут будешь и с этой штукой — спасибо. Я живой. У меня дочка теперь. Соней назвал, не знаю почему, само вышло.

Щелчок. Тишина. Только река внизу и ветер.

Вера стояла и держала телефон в вытянутой руке, будто он мог обжечь.

Вода все уносит. Надо только подождать.

Это он говорил. Гена. Ей говорил, еще когда сын у них родился мертвым, давно, в другой жизни, — сидели вот тут же, на обрыве, тогда еще без скамейки, и он ей это же самое, слово в слово. Вода все уносит, Верка. Любую дрянь. Подожди.

Он не умел в телефоне ничего. Он и не вешал никакого эха. Он просто однажды осенним утром сидел на своей скамейке с удочкой, поймал не рыбу — человека, вытащил его с обрыва парой простых слов про воду, и ушел домой, и никогда, ни единого раза за всю оставшуюся жизнь ей об этом не сказал. Потому что не считал, что тут есть о чем говорить.

Вот он весь — в этом молчании.

Вера села на скамейку. Левая доска чуть просела под ней, знакомо, по-своему. Река шла и шла, унося вниз палую листву, свинцовая, терпеливая, вечная. Где-то на набережной смеялась чужая молодежь. У нее на коленях лежала сумка с недоразнесенной почтой — восьмой участок, три пенсии, две открытки и заказное, — и все это могло подождать.

Она впервые за два года не отвернулась.

Вытерла лицо рукавом, посидела еще. Потом достала телефон, поднесла к губам, встала в ту же точку. Долго молчала. Наконец сказала — тихо, для того, кто когда-нибудь придет:

— Он звал тебя дедом, а ему пятьдесят шесть всего было. Обиделся бы. — Помолчала, усмехнулась. — Ладно, не обиделся бы. Гена его звали. Ты дочку хорошо назвал. Хорошее имя. Живи давай.

И повесила это на скамейку. До востребования. Тому, кто придет.

В Тбилиси есть балконы, которые держатся на честном слове, ржавых гвоздях и упрямстве старого дерева. Мой был как раз таким. Улица Бетлеми, Старый город, тот самый склон, где дома карабкаются вверх, к крепости Нарикала, цепляясь друг за друга, как пьяные за плечи товарищей.

Я снимала здесь комнату у бабушки Мананы. Из окна — черепичные крыши, серные бани внизу, а если высунуться и рискнуть шеей — купол Метехи и мутная Кура, которую грузины зовут Мтквари, будто у реки два имени, как у некоторых людей.

Он пришел во вторник. Настраивать пианино.

— Я не вызывала настройщика, — сказала я в приоткрытую дверь.

— Вызов по этому адресу. Бетлеми, дом четыре. — Он показал мне бумажку, которую я не смогла прочитать: буквы плыли, как масло в воде. — И у вас же есть пианино.

Пианино было. Старое, немецкое, «Ronisch», досталось от прежних жильцов. Я к нему ни разу не притронулась — крышка так и лежала закрытая, под слоем пыли и связкой сушеной хмели-сунели, которую Манана вешала «от дурного глаза».

Я впустила его. Не знаю почему. В Тбилиси вообще впускаешь — это город открытых дверей, где сосед приносит хачапури просто так, а таксист довозит бесплатно, если у тебя грустные глаза.

На столе стояли два армуды. Два стакана горячего чая. Будто я знала, что он придет.

Я не помнила, чтобы их наливала.

---

Его звали Давид. Так он представился. Хотя теперь я думаю — это первое, что он забрал. Имя. Потому что сейчас, когда я пишу это, я не уверена: Давид? Дато? Или я сама придумала, чтобы заткнуть дыру?

Он открыл пианино. Провел рукой по клавишам — не нажимая, просто касаясь, как касаются лица спящего. И заиграл.

Мелодию я не знала. И одновременно знала — так бывает во сне, когда чужой дом вдруг оказывается родным. Что-то грузинское, старое, минорное, с этими их полутонами, от которых сводит скулы и хочется то ли плакать, то ли любить. Он играл минут десять. Или пять. Или полчаса — время в Тбилиси течет по-своему, особенно на Бетлеми, особенно в сумерках.

Когда он закончил, за окном была ночь. А я забыла, что делала утром.

Начисто. Проснулась — работала за ноутбуком, переводила какой-то договор. А потом — сразу вечер, его руки на клавишах, и провал. Как страница, вырванная из тетради. Края рваные, а самой страницы нет.

— Вам плохо? — спросил он.

— Я не помню день, — сказала я честно.

— Это бывает от музыки, — ответил он, и не улыбнулся. — Хорошая музыка забирает время. Вы просто не заметили, как оно прошло.

Ложь. Красивая, теплая ложь, в которую хотелось завернуться, как в плед.

---

Он стал приходить.

Мы гуляли по Старому городу — вниз по Бетлеми к Мейдану, где сходятся все дороги и все народы; через серные бани в Абанотубани, откуда валит пар и пахнет тухлыми яйцами и почему-то это прекрасно; по мосту Мира, который местные не любят, зовут «прокладкой» за форму, а туристы фотографируют. Он знал город лучше меня. Показывал дворики, куда я бы никогда не зашла — с виноградом, оплетшим балконы, с колонкой посреди двора, с бельем на веревках, как флаги несуществующих стран.

Мы пили вино в подвальчике на Шардени у старика Резо. Квеври, домашнее, темное, как венозная кровь. Резо наливал, приговаривал тосты — за родителей, за мир, за любовь. За любовь — всегда глядя на меня. И ни разу — на него.

Потому что Резо его не видел.

Я поняла это в тот вечер, когда старик, разливая пятый стакан, вдруг сказал: «Генацвале, ты пей, но не спеши. Одной пить — плохая примета. Найди себе кого-нибудь». Одной. Он сидел прямо напротив меня, Давид-или-Дато, и Резо смотрел сквозь него, как сквозь стекло.

В животе у меня стало холодно и мерзко, будто проглотила лягушку.

— Резо, — сказала я тихо, — а мужчина рядом со мной?

Старик нахмурился. Погладил усы. И ответил так ласково, что стало страшно:

— Деточка, ты уже месяц приходишь одна. Садишься за этот столик. Заказываешь два вина. И одно всегда остается полным.

---

Полным.

Я бежала домой вверх по склону, задыхаясь — Тбилиси весь из ступеней, город-лестница, — и в голове колотилось: месяц. Целый месяц. А я помнила только дни, обрывки, лоскуты. Где остальное?

Дома я стала искать. Телефон — ни одного его сообщения. Соседка Манана — «какой мужчина, деточка, ты одна живешь, тихая такая, все за пианино сидишь». За пианино. Я, которая ни разу не открыла крышку.

Я подошла к «Ronisch». Открыла. И руки — сами, без меня — легли на клавиши и заиграли ту самую мелодию. Минорную. Грузинскую. Ту, которой я никогда не училась.

Тело помнит то, что стерли из головы.

Я играла и плакала, и с каждой нотой всплывало — не воспоминание, нет, их он забрал, — а чувство. Тепло его плеча. Запах его волос — табак и кинза. То, как он смеялся, беззвучно, одними глазами.

---

Он ждал меня на Нарикала. Наверху, у крепостной стены, откуда весь Тбилиси лежит внизу, как рассыпанные угли — красные, желтые огни в черной чаше гор. Ветер. Внизу — тень «Матери Грузии» с чашей вина в одной руке и мечом в другой: гостям — вино, врагам — сталь.

— Ты забираешь мои дни, — сказала я. — Зачем?

Он долго молчал. Потом:

— Я не выбираю, что брать. Я беру время рядом со мной. Так уж я устроен — все, что человек проводит со мной, стирается. Люди меня забывают. Всегда. Резо не помнит, Манана не помнит. Ты каждый раз впускаешь незнакомца, который пришел настроить пианино, которое ты не вызывала. — Он усмехнулся горько. — Одиннадцать раз я входил в эту дверь. И одиннадцать раз ты наливала два чая, еще не зная почему.

— Тогда уходи, — сказала я. И сама не поверила своим словам.

— Ухожу. Каждый раз ухожу. Стираю себя, чтобы не мучить тебя памятью о том, что теряешь. Но есть кое-что, что не подчиняется мне. Что я не умею забрать.

— Что?

— Ты садишься за пианино и играешь мою мелодию. Ту, которой не знаешь. Руки помнят меня, когда голова уже забыла. И это ведет тебя. Ты наливаешь два чая. Ты идешь к Резо и заказываешь два вина. Твое тело любит меня, даже когда разум пуст.

Ветер рвал слова. Внизу горел Тбилиси, древний, теплый, ничего не забывающий город.

— Завтра я тебя не вспомню, — сказала я.

— Не вспомнишь.

— И послезавтра ты снова постучишь. С бумажкой, которую я не смогу прочитать.

— Постучу.

Я шагнула к нему. Тбилиси держал нас на ладони — город, который построен на серных источниках, на горячей воде, идущей из-под земли, из самого сердца. «Тбили» значит «теплый». Весь город назван в честь тепла.

Он крадет мою память. Уносит дни, стирает свое имя, растворяется, как пар над банями. Но каждый раз, уходя, оставляет мне одно.

Мелодию в моих руках.

И любовь, которую не умеет забрать.

Абсолютный слух — не дар. Это штраф, который платишь каждый день.

Марк Соломонович знал это тверже таблицы умножения. Сорок лет он ходил по чужим квартирам с чемоданчиком, где лежали ключ, камертон и войлочные клинья, — сорок лет чинил чужую музыку. Трамвай дребезжал по 7-й линии на полтона выше положенного, и это его тихо бесило. Холодильник соседки гудел в си-бемоль. Мир для него звучал фальшиво, и поделать с этим было нечего.

В музыкальную школу на Васильевском его вызвали в среду.

— Кабинет двенадцать, — сказала завуч, не поднимая глаз от бумаг. — Инструмент надо... привести в порядок. Мы его отдаем другому педагогу.

Она споткнулась на слове «другому». Марк это отметил и промолчал. Он вообще берег слова — как берег уши для главного.

Двенадцатый кабинет пах пылью и валерьянкой. Старый «Красный Октябрь», черный, облупленный по углам, стоял у окна, за которым моросило. На пюпитре — раскрытые ноты. Шопен. Большой блестящий вальс, ми-бемоль мажор.

Марк сел, размял пальцы (привычка; сам он не играл — только слушал) и прошелся по клавиатуре сверху вниз.

И остановился.

Ре второй октавы молчало.

Он нажал еще раз. Глухой деревянный тычок — и тишина. Открыл крышку, заглянул внутрь. Струна лопнула давно: место обрыва потемнело, взялось той рыжей окисью, что нарастает неделями, не за день. Молоточек висел косо. Эта клавиша умерла раньше хозяйки.

— Давно инструмент не трогали? — спросил он у уборщицы, которая протирала подоконник.

— С тех пор и не трогали, милок. С похорон Нины Пал­ны. Тут же ее и нашли, у рояля прямо. Сердце. — Женщина перекрестилась тряпкой. — Играла-играла да и отошла.

Марк посмотрел на ноты. На вальс, где ре второй октавы прошивает всю правую руку — не обойдешь, не спрячешь. Сыграть его на этом рояле было нельзя. Ни в тот вечер, ни за две недели до.

А кто-то ведь слышал, как играли.

Он узнал это на следующий день, за чаем в учительской, куда напросился под предлогом сметы на новые струны. Люди в горе болтливы — им нужно проговорить.

— Лизочка последняя ее слышала, — вздыхала преподавательница сольфеджио. — Ученица. Задержалась после занятий, шла по коридору в четверть девятого — а из двенадцатого музыка. Вальс. Она следователю так и сказала: пятнадцать минут девятого, Нина Пал­на живая, играет. А в полдевятого сторож нашел ее уже... все.

Пятнадцать минут. Марк катал в пальцах сахарный кубик и слушал не слова — паузы между ними.

Значит, картинка складывалась такая: в 20:15 педагог играет, здоровая; в 20:30 мертва. Пятнадцать минут на инсульт. Чисто. Быстро. Никого рядом.

Вот только вальс на этом рояле не звучал.

Первым делом он подумал на сторожа. Семеныч — угрюмый, с ключами от всех дверей, от него разило гуталином и старой обидой. Такой мог. Марк даже поговорил с ним у котельной. Но Семеныч в тот вечер дежурил в проходной, у турникета, под камерой — его алиби записано на пленку с датой. Ложный след. Гуталин пах виной, а вины не было.

Оставалась музыка, которой не могло быть.

Марк вернулся в двенадцатый под вечер, когда школа пустела. Сел на пол у рояля, приложил ухо к деке, будто врач. И заметил то, что искал не глазами.

Пыль.

На корпусе — ровный серый войлок пыли. А на задней стенке, у самого пола, — прямоугольник почище. Что-то тут стояло. Небольшое, плоское. Недели две назад убрали, а контур остался, как загар без часов.

Магнитофон.

Он почти услышал это: закрытая дверь, коридор, из-за двери — Нина Павловна играет вальс. Играет с пленки, записанной когда-то давно, когда ре еще дышало. Кто-то поставил кассету, вышел, притворил дверь и дал девочке-свидетельнице услышать «живого» педагога в четверть девятого. Чтобы сдвинуть время. Чтобы в настоящую минуту смерти — раньше, много раньше — у него было алиби.

У кого «него»?

Марк спросил у завуча — осторожно, между делом, — кто теперь получает двенадцатый кабинет и часы покойной. Завуч снова споткнулась на «другом».

— Валерий Игоревич. Замдиректора. Он... давно просил эту нагрузку. У них с Ниной Пал­ной были... разногласия. По ставкам, по деньгам. — Она поджала губы. — В тот вечер у него было совещание в РОНО. С восьми до девяти. Через весь город.

С восьми до девяти. Ровнехонько поверх «музыки».

Алиби, подогнанное под чужую смерть, как костюм по чужой мерке. Слишком точно сидит.

Марк собрал чемоданчик и пошел к выходу — и в коридоре, в синих сумерках, стоял человек. Аккуратный, в сером, с лицом, к которому не придерешься. Он держал в руке ключ от двенадцатого.

— Настройщик, — сказал Валерий Игоревич мягко. — Все копаетесь в инструменте. Нашли что-нибудь... интересное?

— Струна лопнула, — ответил Марк. — Ре второй октавы. Давно. На таком рояле Шопена не сыграешь.

За спиной у замдиректора щелкнул замок парадной. Пусто. Темно. Только их двое и рояль, который все помнил.

— Пожилой человек, — Валерий шагнул ближе, — а фантазии как у ребенка. Кто вам поверит? Слух? У вас же нет ни бумажки, ни свидетеля.

— Свидетель есть, — сказал Марк, и голос его не дрогнул, потому что фальши в нем не было. — Магнитофон вы унесли, а пленку выбросили не сразу. Я нашел ее сегодня утром у вас в шкафу — вместе с Ниной Пал­ной играет ре. Живое ре, которого в этом кабинете уже месяц как нет. И отдал следователю. Час назад.

Это была наполовину правда — пленку он видел, но не трогал; хватило и того, что Валерий сам метнул взгляд туда, в сторону своего кабинета. Метнул — и все сказал.

В парадную уже входили — двое, тяжелым шагом, с фонариком. Марк узнал их по звуку раньше, чем увидел.

Потом, дома, он долго не мог уснуть. Холодильник гудел в си-бемоль, трамвай врал на полтона. Мир по-прежнему звучал фальшиво.

Но одной фальшивой ноты в нем стало меньше.

Валентина Петровна знала свой подъезд лучше, чем собственную квартиру. Двадцать лет старшей — это не должность. Это диагноз.

Каждое первое число она обходила девять этажей с блокнотом в дерматиновой обложке и переписывала цифры. Холодная вода, горячая. Столбик к столбику, шариковой ручкой, которая писала через раз, если ее сперва не разогреть о ладонь. Управляющая компания давно завела приложение — фотографируй да отправляй, — но Валентина Петровна приложению не доверяла. В телефоне цифру подтер, и нет ее. А в блокноте все честно.

Панельная девятиэтажка на Гагарина, Коломна, самый край. Из окна лестничной клетки видно поле и трубу хлебозавода. По осени поле раскисало, и тянуло от него мокрой землей; за двадцать лет она к этому запаху так и не притерпелась.

Сорок седьмая стояла пустая.

Аркадий Ильич умер позапрошлым февралем. Во сне, тихо. Нашли не сразу — соседка снизу забеспокоилась дня через три, сама не зная отчего. Старые люди это чуют, чутье у них раньше носа. Наследники — племянник откуда-то из-под Рязани и еще какая-то дальняя женщина — вцепились в квадратные метры и второй год мерили коридоры суда. Дверь была заперта. А ключ, актовый, для снятия показаний, висел у Валентины Петровны на общей связке, рядом с ключом от подвала и от щитовой.

И счетчик в сорок седьмой мотал.

В первый раз она решила — обозналась. Свет на площадке тусклый, глаза не те, что в молодости. Переписала строчку набело, сверила с прошлым месяцем.

Горячая. Плюс ноль целых восемь десятых кубометра. За один месяц.

Ноль восемь. Ерунда вроде. Ведро в день, если считать на пальцах. Только откуда ведро в квартире, где два года не ступала живая нога?

Она открыла.

Внутри стоял тот особый воздух нежилого жилья — сухой, с ноткой пыли и остывшего лака. У порога — войлочные тапки Аркадия Ильича, носками к стене, как он их всегда ставил. На кухне календарь за позапрошлый год, лист не перевернут. Она потрогала краны — холодные, сухие. Заглянула под раковину. Счетчик как счетчик, стеклышко чуть запотевшее. Крыльчатка внутри стояла.

Стояла. Не крутилась.

Валентина Петровна постояла, послушала. Тишина в квартире была плотная, ватная, такая, что закладывало уши, и в этой тишине ей вдруг захотелось поскорее на площадку, к живым звукам — к лифту, к чьему-то телевизору за стеной. Она записала показания и вышла. Заперла на два оборота.

Через месяц — снова ноль восемь.

Тогда она позвала Толика, сантехника из ЖЭКа. Толик пришел с чемоданчиком, кряхтя, посветил фонариком, простукал стояк, покрутил вентили.

— Теть Валь, сухо все. Нигде не сифонит. Стояк держит.

— А счетчик?

— А что счетчик. Крутится ровно, когда воду пускаю. Не крутится, когда нет. — Он пожал плечами и вытер руки о тряпку. — Может, брак. Может, магнитит его чего. Хочешь — поменяем, раз паранойя напала.

Паранойя. Слово ей не понравилось, но она смолчала.

В ту ночь ей не спалось, и она вспомнила. Аркадий Ильич каждый вечер набирал ванну — наполовину, не больше, — и грел в ней ноги. Артрит его мучил, суставы к непогоде выкручивало. Полванны теплой воды. Каждый вечер. Она посчитала в уме, прикинула объем.

Выходило около ноль восьми кубометра в месяц.

Глупость, конечно. Совпадение. Мало ли что на что похоже. Она перевернулась на другой бок и стала думать про завтрашний обход, про то, что в третьем подъезде опять кто-то разбил плафон.

В следующий раз, снимая показания, она положила ладонь на трубу горячей воды под раковиной.

Труба была теплая.

Не горячая — теплая, как будто воду сливали час назад и она еще не остыла до конца. Валентина Петровна отдернула руку. Постояла. Потом снова приложила — и уже ничего, холодный металл. Показалось. Наверное, показалось.

Счетчик они с Толиком все-таки заменили. Старый он унес в мастерскую, из любопытства разобрал.

— Чистый, теть Валь, — доложил через неделю. — Как новенький внутри. Ни соринки, ни магнита. Не пойму, чего он тебе намотал.

Новый счетчик через месяц показал плюс ноль восемь.

Вот тогда она решила покончить с этим сама, по-хозяйски. Пришла с ведром и тряпкой. Вылила из ванны воду — а ванна и правда стояла с водой, на половину, чуть подернутая пылью сверху, — вытерла насухо и дно, и бортики. Насухо, до скрипа. Проверила все краны, перекрыла на всякий случай общий вентиль в квартире. Оглядела кухню, поправила тапки у порога — они опять почему-то стояли носками от стены. Заперла на два оборота. Ключ сунула в карман халата и держала там всю дорогу до дому, будто он мог сбежать.

Две недели она туда не ходила.

А первого числа пошла — куда денешься, обход.

Ванна была наполовину полна. Вода — чуть теплая, парок над ней еле-еле, будто набрали недавно. А на бортике, на белой эмали, лежал тюбик мази. Разогревающей, от суставов. Смятый, докрученный до конца, каким его выжимают, когда почти все вышло.

Такого тюбика она в этой квартире не видела ни разу.

Потом все объяснилось, само собой, как объясняется в жизни. Общий вентиль, оказалось, держал неплотно — сочилось по капле, вот вода в ванне и набралась. Счетчик, поставленный криво, ловил эти капли и мотал. А тюбик — да мало ли, откуда тюбик, наследники приходили описывать имущество, обронили, забыли. Все сходится. Толик кивал: сходится, теть Валь, ей-богу сходится.

Ваня-электрик даже вентиль ей перебрал.

Вода перестала прибывать. Счетчик замер. Сорок седьмую в конце концов присудили племяннику, тот сдал ее студентам, и по вечерам там теперь светится окно и бубнит музыка.

Валя больше туда не ходит — студенты показания сами шлют, в приложение.

Одного она себе объяснить не смогла, да и не пытается особо. Тюбик мази был теплый. Не комнатный — теплый, как из-под ладони, как будто его только что держали и мяли больные пальцы, грея о себя лекарство. Она это помнит до сих пор, каждой своей ладонью. И когда дома набирает ванну, всегда — не думая, само собой — наливает ровно наполовину.