Лента контента

Декабрь. Конец декабря, где-то там дата... двадцать восьмое? Тридцатое? Серый не помнил — вообще не помнил — и какая-то часть его головы сказала ему, что это не важно. Совсем не важно. Когда тебе двадцать два, в кармане билет на Ташкент, а вокруг такой ветер, что заклёпки на куртке поют, как... ну, как звезда умирает, наверное. Таким звуком.

Кожанка была правильная. Не подделка — настоящая, ощутимо тяжелая, четыре кило чистой шкуры, заклёпки везде: горло, рукава, спина (на спине-то зачем, загадка), но выглядит зверски, совершенно зверски. Октябрь, возле «Динамо», какой-то мужик, торговля минут сорок, чуть не дошло до рук, потом как-то сразу обнялись, разошлись оба довольные — странное такое перемирие. Стоила две стипендии. Волосы ниже плеч, грязные, третий день без мытья, потому что в общаге горячую воду отключили и никто не торопился включать.

В ушах — Цой. Вернее, в Walkman из третьего магазина на барахолке, куплен дёшево, нет, не дёшево — за совершенно идиотские деньги, заплетены наушники из белого поролона, а из них лезет голос мёртвого человека. Уже полтора года как мёртвого. «После красно-жёлтых дней начнётся и кончится зима...» Серый слушал одно и то же — перемотка, слушанье, перемотка, слушанье, — это была уже привычка или невроз, или и то и другое; в час ночи на пустой платформе Московского вокзала никого это не волновало.

Но платформа была пуста. Совершенно. Для Москвы это было... неправильно. Даже ночью, даже в декабре, даже в это время. Табло над кассой показывало 00:47. Четырнадцать минут. Может, пятнадцать.

Беляш.

Ларёк у края платформы, из деревянных досок, перекошен (или казался перекошен), на борту буквы «ГОРЯЧАЯ ВЫПЕЧКА», раскрашено трафаретом, некоторые буквы вообще облупились. Внутри — большая тётка в пуховом платке, фартук, руки красные от работы. Рубль за беляш. Серый дал мятую бумажку, получил бумажный кулёк, промасленный.

Горячий. Аномально горячий — как будто его секунду назад из масла. Фритюрница (кастрюля? большой ковшик?) выглядела очень чёрной, очень холодной, ненастоящей. Откусил. Мясо — нормальное мясо, наверное. Лук. Перец. Тесто хрустящее, сучковатое, жирное, оно уже начинало приклеиваться к бумаге. Обычный вокзальный беляш, который потом два дня будет давить в желудке, но в 00:47 декабрьской ночи выбирать было нечего.

Поезд прибыл в 01:01. Или не прибыл. Может, уже стоял. Серый клялся, что секунду назад платформа была абсолютно пуста — рельсы, гравий, почернелые доски, — потом он моргнул, и вот. Состав. Длинный, красно-серый, окна узкие, внутри светло, мягко, белым светом. Чистый. Не просто чистый — стерильный, как операционная в плохой фантастике. На борту буквы: «АЭРОЭКСПРЕСС».

Слово новое. Никогда не видел.

Ну и? Пока он в общаге пиво пил и Летова слушал, страну переделали, видимо. Рушат одно — строят другое, с аэроэкспрессами, с чудесами. Двери раскрылись бесшумно, скользнули вбок, плавно, очень тихо.

Внутри запаха не было. Совсем. Не людей, не резины, не табака, не того советского запаха — мокрая шерсть, железо и казённость какая-то. Воздух, как будто кто-то вытащил настоящий и засунул подделку. Серый почувствовал это затылком — не мысль, а ощущение, неправильное ощущение.

Кресла серые, мягкие, с подголовниками. Табло над дверью — цифровое, зелёные буквы на чёрном, строка бегущая. «Следующая станция...» и пусто. Никакого названия. Точки.

В вагоне двое. Женщина у окна — пальто, руки на коленях, глаза открыты, не спит, смотрит вперёд. И мужчина — в тёмном костюме, другой ряд, ближе к двери, тоже смотрит, тоже не моргает. Серый прошёл мимо, кивнул. Ноль — абсолютный ноль реакции.

Москвичи.

Сел, вытянул ноги. Walkman крутил плёнку. «...начнётся и кончится зима...» Перемотка. Щелчок. Плёнка. Стоп. Play.

«После красно-жёлтых дней начнётся и кончится зима.»

Та же строчка. Перемотал не туда. Ещё раз — двадцать секунд. Стоп. Play.

«После красно-жёлтых дней начнётся и кончится зима.»

Серый вытащил кассету. «КИНО — Последний герой», переписанная сотню раз, фломастер на боку. Вставил обратно.

«Послекрасножёлтыхднейначнётсяикончитсязима.»

Голос Цоя, это точно Цой, но... интонация сломалась. Между словами — ничего. Никаких вдохов. Одна сплошная линия, как если бы дыхание забыли добавить в копию. Что-то научилось произносить буквально, но не понимает про паузы, про то, что живой человек должен где-то воздух брать.

Наушники наружу.

Тишина — не обычная, плотная, как вата в ушах, давящая. Поезд не стучал. Не гудел. Вообще никаких звуков — в окно чернота, не ночь, не тоннель, просто чёрный экран, будто мир вырубили нафиг.

Он встал. Ноги ватные. Не от страха — от того, что пол не вибрировал. Поезд двигается (наверное, двигается?), но не дышит, не пульсирует, ничего. А под рёбрами уже холодок такой поселился, противный, мерзкий, свернулся комком и лежит.

Спросил у женщины:

— Вы не знаете... когда остановка?

Голова повернулась. Медленно. Глаза открыты, зрачки норма, губы закрыты. Смотрела. Секунду. Две. Пять. Отвернулась.

Мужчина тоже повернулся — такой же скоростью, такой же рыбий взгляд, такой же поворот обратно.

В груди как кто-то дёрнул за верёвку, привязанную где-то между лёгкими.

К дверям в следующий вагон.

Стеклянная дверь. Прозрачная. За ней — вагон. Точно такой же. Кресла, свет, двое: женщина в пальто и мужчина в костюме, те же позы, те же места.

Открыл. Вошёл.

Оба повернулись.

Лица... похожие. Или те же. Или Серый уже не мог различить.

Сквозь весь вагон — быстро, почти бегом — к следующей двери. Открыл. Ещё один. Женщина. Мужчина. Свет. Тишина. Один за другим, вагоны как в копипасте, одна и та же картинка, перезагруженная в памяти.

Беляш в кармане стал ледяным. Достал машинально. Масло на бумаге почернело. Развернул. Круглый, поджаристый, надкушенный край, и внутри... не мяса. Что-то серое, волокнистое, как... Серый не знал, как. Не хотел знать.

Бросил.

Четвёртый, пятый, шестой вагон — женщина, мужчина, свет, тишина, повтор, повтор, повтор. В седьмом что-то другое.

Спиной к нему, в кресле у окна. Кожаная куртка. Заклёпки. Волосы ниже плеч. На поясе — Walkman.

Остановился.

Смотрел. Минуту или час, время здесь не работало вообще, было просто понятие без смысла, просто звук слова. Потом фигура повернулась.

Свой собственный. Точно. Прыщ на подбородке, губы обветрены, под глазами синяки от трёх ночей без сна. Смотрит. Глаза живые, в них ужас, весь ужас мира. Губы.

«Не выходи.»

Динамик над дверью: треск, помехи, голос механический, без пола:

«Поезд прибывает. Конечная станция...»

Название утонуло в шуме. Или его не было с самого начала.

Двери раскрылись. За ними — чернота. Густая, влажная, тёплая, как дыхание. Не декабрьский холод. Что-то как живое дыхание. Как будто за стеклом стоит что-то огромное и ждёт.

Второй Серый встал. Пошёл к выходу. Медленно, без выражения, как та женщина, как мужик. Мимо. Не посмотрел. Вышел в чёрное.

Двери закрылись.

«Следующая станция...»

Тишина.

Walkman щёлкнул — сам, без рук.

«После красно-жёлтых дней начнётся и кончится зима.»

Поезд тронулся. Или нет — чернота за окном просто стала гуще, плотнее, осязаемее.

Серый сел. Закрыл глаза.

В кармане куртки — надкушенный беляш, и от него пахло чем-то, чего внутри теста быть не должно. Совершенно не должно.

На табло бежали зелёные точки. Бесконечные. Как пульс чего-то мёртвого, но ещё работающего.