Последний сеанс не для всех

Кино — это ложь, честно признающаяся, что она ложь. Двадцать четыре обмана в секунду, и все на это согласны, за то и любим. Я, Семеныч, кручу эту ложь сорок лет. Кинотеатр «Победа» на проспекте Ленина, Волгоград, — знаете, где от Мамаева кургана вниз к Волге, мимо тополей, что старше меня? Вот там.

Днем тут дети смотрят мультики, вечером — что привезут. А после последнего сеанса остаюсь я один, в будке, наверху, где пахнет разогретой пленкой, канифолью и пылью. Аппараты старые, ламповые, я их не отдам, пока не помру. Чай пью из граненого, с лимоном и тремя ложками сахара — зубы уже не жалко. И тишина. Люблю эту тишину, когда зал пустой и экран белый.

Пленку принесли в коробке без наклейки. Сказали — из архива, разбирали подвал старого Дома пионеров, что за кинотеатром снесли в прошлом году, нашли жестянки, отдали нам: посмотри, Семеныч, может, ценное, старое кино.

Я зарядил. Погонял. И до сих пор жалею.

Сначала — обычное. Пионерлагерь, шестидесятые, наверное. Дети у костра, зарядка, речевки. Немое, любительское, дерганое. Мужчина в галстуке, вожатый, улыбчивый, все время в кадре, все время рядом с ребятами, руку на плечо, приобнимет.

Потом пленка менялась.

Он начал снимать их спящими. Потом — «уснувшими» не по-настоящему. Ставил, будто игра, будто «загипнотизировал», раскладывал их, поправлял, менял позы. И смотрел в камеру. Прямо в объектив. С таким лицом, будто знал, что через полвека кто-то в темной будке будет на него смотреть. И улыбался — этому кому-то. Мне.

Я выключил. Руки тряслись, чай расплескал.

Про такого я слыхал. Давно было, в советские еще годы, на юге где-то, под Ставрополем: вожатый, активист, всеми любимый, снимал детей на кинопленку и делал с ними то, о чем в газетах не писали, а пленки прятал. Долго его не могли поймать — кто ж подумает на такого хорошего человека. Имени не скажу. Не хочу его имя в рот брать.

Пленку я хотел сжечь. Не успел.

Наутро в будке пахло по-другому. Сладко, как одеколон «Шипр», которым в шестидесятые брились. А на монтажном столе лежала пленка. Смотанная. Не мной.

Я поглядел на просвет — и увидел будку. Мою будку. Вид сверху, из угла, где у меня отродясь камеры не было. И в кадре — я. Сплю в кресле, склонив голову. А над пленкой процарапано иглой, кадр за кадром, будто субтитры, тонкими буквами: «СПИ».

С тех пор он приходит.

По ночам аппарат включается сам. Луч бьет в пустой зал, и на экране — я. Всегда я. Как хожу по будке, как пью чай, как оглядываюсь. Съемка сегодняшняя, а пленка старая, шестидесятых, я по зерну вижу. Он снимает меня на пленку, которой шестьдесят лет. Заранее.

А из динамиков — тихо, сквозь треск, женский голос, Земфира, но замедленно, ниже, страшнее:

*Хочешь, я убью соседей,
что мешают спать?*

Вчера на столе была новая жестянка. На боку — наклейка, детским почерком, химическим карандашом. Мое имя. «Семеныч. Последний сеанс».

Я не заряжал ее. Клянусь.

Но аппарат уже гудит, лампа разогрелась, и луч потянулся к экрану.

И знаете, я, кажется, все-таки сяду в кресло. В центре зала. Как зритель.

Он ведь для меня старался.