Сказки на ночь

Катя положила телефон экраном вниз. Старая привычка — светит экран в потолок, потом сниться чертовщина. Хотя, в час ночи... кто ей вообще пишет. Слава, разве что, когда что-то Алисе нужно. А та у него — третий день, расписание, как его делали с медиатором, потому что адвокатов было двое и ни одна не потянула. Подруга иногда, но она в других часовых поясах. Мама спит, как утопленница. Значит, уведомлений не будет.

Среда. Час ночи.

Алиса пять лет. Она не знает слова «опека». И спасибо за это какой-то высшей силе, потому что пока она просто понимает: три дня папа, четыре дня мама. Календарь. Цифры. И каждый раз перед днём Славы в голосе Алисы звучит что-то такое, что Катя вообще не может слушать.

Тишина в квартире была какая-то... объёмная. Не просто отсутствие звука — это присутствие пустоты, которая заполняет пространство как вода. Катя поймала себя на дурацкой мысли: если долго её слушать, дойдёт до горла. Ночь делает мозг странным.

Вода. Ей нужна вода.

Встала. Три шага в коридор, плитка под ногами холодная, кран левый, стакан второй справа — она это знает наощупь, свет не включала. Наливала, и вот в этот момент...

Из детской.

Через стену, через закрытую дверь (Катя всегда закрывает дверь, когда Алисы нет, объяснить не может почему) — раздался звук.

Не скрип, не шорох.

Голос.

Тоненький. Сонный. Алисин.

«Мама... Мам, тут темно...»

Вода в стакане, вода на пальцах. Руки какие-то деревянные, не слушаются — держат стакан, но как будто это делает кто-то другой. В груди что-то ускорилось, туп, туп, туп, не нежно, как в книжке, а по-настоящему, до боли в рёбрах.

Конечно, соседи. Маша, Даша — какая-то девочка сверху, маленькая, тоже просыпается ночью. Или трубы гудят. Или дом сам издаёт звуки, а ночью каждый скрип звучит как конец света. Звук идёт сверху, не из детской. Не может быть из детской.

Стакан на место. Вытерла руки о Славину футболку — та и не вернул, ну и ладно. Коридор. Белая дверь. Микки-Маус на уровне Алисиного роста, глаза штампом. Ручка вниз.

Она стояла минуту, может, полторы. Прислушивалась. Ничего. Даже трубы замолчали. Даже холодильник на секунду замер.

Назад в спальню. Легла. Одеяло до подбородка — дурацкий рефлекс из детства. Закрыла глаза.

«Мама. Открой.»

Отчётливо. Не из-за стены, не сверху. Из-за той двери.

Голос был Алисин. Не похож — именно её, с этой манерой глотать буквы, говорить «аткрой» вместо «открой». Катя узнала бы из миллиона.

Телефон. Руки деревянные, негнущиеся. Набрала номер. Гудок, второй, пятый...

— Алё...

Хриплый, злой.

— Час ночи, Кать. Ты что.

— Алиса. Где.

Пауза. Встал, пошёл проверять. Секунды тянулись как жвачка, как резиновые.

— Спит. В кроватке. Даже не шевельнулась. Ты чего?

— Ничего. Приснилось.

Отбой. Положила телефон.

Тишина.n
Минута, две, пять. Дыхание выравнивалось. Показалось, конечно. Нервы, недосып, пустая квартира. Мозг подставил её голос. Она читала об этом.

«Мам, я пить хочу.»

Катя села в кровати.

Голос из детской. Так близко, что она слышит даже дыхание — мелкое, частое, как после пробуждения. А потом послышалось пение.

Тихое. Знакомое. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...» Как пела Катя. С её ошибкой в третьем куплете — она всегда путает строчки, поёт не в том порядке. И этот голос — Алисин, но чуть ниже, чуть медленнее — пел с той же ошибкой.

Катя не пошла к двери.

Не потому что не боялась — боялась до звона в ушах, до животного оцепенения. А потому что поняла: то, что за дверью, знает колыбельную. Знает, как она её поёт. Знает голос Алисы. И оно хочет, чтобы дверь открыли.

Она просидела до утра. Спиной к стене, одеяло на коленях, весь свет включён — люстра, бра, настольная лампа на полу. Звуки прекратились около четырёх. Просто оборвались, как выключили запись.

В семь солнце уже лезло через занавески, холодильник гудел, где-то хлопнула подъездная дверь. Обычное утро.

Она открыла дверь в детскую.

Кроватка. Шкаф. Ковёр с жирафами. Рисунки — Алиса рисовала семью: мама, папа, она посередине, все с ручками-палочками и улыбками. Ничего не изменилось.

Кроме.

Ушастик — плюшевый заяц с оторванным глазом — стоял не на кроватке. Он стоял у двери. Мордой к ручке. Как будто собирался выйти.

И на полу — мокрые следы. Маленькие, детские, босые. От шкафа к двери. Только в одну сторону.

Обратных следов не было.

Катя забрала Алису в тот же день. Слава орал про график и медиатора, про права. Катя не слушала. Она забрала дочь и — вот что странно, вот что не могла потом объяснить никому — не поехала домой.

Гостиница. Три дня. Номер на двоих, третий этаж, вид во двор. Алиса была счастлива — мама, каникулы, можно прыгать на кровати.

На четвёртый день Катя вернулась. Одна.

Квартира пахла, как пахнут пустые места. Пыль, застоявшийся воздух, кисловатое из холодильника. Зашла в детскую.

Заяц лежал в кроватке. Как всегда. Никаких следов — высохли за четыре дня.

Но на обоях, на тех облачках, которые они клеили, когда ещё были «мы», когда планировали второго, Катя увидела новый рисунок. Карандашом. Жирным, детским, на уровне Алисиного роста.

Мама. Папа. Алиса посередине.

И четвёртая фигура. Позади. Выше всех.

Без лица.

Катя сняла другую квартиру на следующий день. Ключи отправила курьером. Даже в подъезд не входила.

А Алиса на новом месте спала спокойно. Только иногда, засыпая, бормотала: «Баю-баюшки-баю...» С той же ошибкой в третьем куплете. С ошибкой, которую Катя ей никогда не пела.

Катя не спрашивала, откуда дочь это знает.

Боялась ответа.

Три месяца. Столько времени Олег и Катя потратили на поиск няни. Соне исполнилось восемь месяцев, Кате пора было выходить на работу, а бабушки жили, ну, далеко — что тут говорить. Обзвонили агентства, просмотрели сотню анкет (может, даже больше), но никто. Одна постоянно опаздывала, другая вызвала подозрение — не то чтобы она была странной, просто... странной. Третья запросила сумму, которую они не потянули бы и полгода.

Объявление нашлось на сайте древнем, из тех, что кажутся пережитками 2008 года, когда интернет был неприятным и медленным. «Нянечка. 0-3 года. Рекомендации. Звоните». Номер, имя — Зинаида Петровна. Просто, по-старомодному. Катя позвонила.

Голос на другом конце — пожилой, женский, какой-то спокойный, располагающий, из тех, что вызывают в воображении чай и тихие субботние дни. Встречу назначили быстро.

Семь утра. Олег глянул на часы, когда раздался звонок — ровно семь ноль-ноль. Аккуратно до странности.

Пожилая женщина; шестидесяти пяти лет, может, чуть больше. Тёмное пальто, чистое, аккуратное. Седые волосы в пучке. Руки — сухие, ухоженные. Говорила немного, по делу, без лишних слов.

— Кормление?
— По требованию.
— Аллергии?
— Нет.
— Я семь до семи. Двенадцать часов. Оплата в конце недели.

Сумма была смешной — просто смешно низкой. Олег переспросил. Зинаида Петровна встретила его взглядом и сказала:

— Мне деньги не нужны. Мне нужен ребёнок.

Странная фраза. Но Катя интерпретировала её своим образом: одинокая женщина, любит детей, нужна ей занятость. Бывает ведь. Люди странные, но не опасные.

Первая неделя прошла идеально. Соня вообще не плакала — представляешь? Ела по расписанию, спала крепко. Зинаида Петровна справлялась безупречно: бутылочки стерилизованы до блеска, пелёнки сложены идеально, в квартире чистота.

Но странности начали накапливаться.

За двенадцать часов — ни разу не ела. Ни разу. Катя предлагала: чай, обед, перекус. Всё отказ. Вежливый, но твёрдый.

— Дома ем, — говорила она.

Туалет тоже. Двенадцать часов в квартире — и никогда. Катя не спрашивала (неловко же), но это странно. Это неестественно.

Сидела? Ни разу. Весь день на ногах. Катя установила камеру в детской (предупредила няню, та кивнула равнодушно, даже не спросила почему). Вечерами просматривала записи. Двенадцать часов. Зинаида Петровна стояла у кроватки. Просто стояла. Не ходила туда-сюда, не переминалась с ноги на ногу, не было этой привычной усталости, которая накапливается после стояния. Нет. Руки сложены перед собой — как на молитве, или просто сложены — взгляд на ребёнке.

Когда Соня плакала, брала её, качала, клала обратно. И снова стояла. И смотрела.

Двенадцать часов. Неподвижно.

— Это ненормально, — сказал Олег.

— Хорошая няня. Соня спокойна, — ответила Катя.

— Человек не может двенадцать часов не двигаться. Это физически невозможно.

— Может, когда мы не видим... может, как-то отдыхает?

— Камера работает без перерыва. Я перемотал. Она не двигается. Вообще.

Олег начал копать. Позвонил в агентство, номер которого значился на сайте. Номер не существовал. Нашёл название — «Добрые руки». Поискал в интернете. Закрыли в 2013 году. Сайт не обновлялся с 2012-го. С 2012-го! Это было давно.

Он пошёл дальше. При встрече Зинаида Петровна оставила паспортные данные — Катя записала. Олег пробил через знакомого в полиции. Не совсем законно, конечно, но обстоятельства.

Ответ пришёл вечером. Олег прочитал и сел на пол в коридоре.

Шестакова Зинаида Петровна. 1948 года рождения. Умерла 3 марта 2011 года. Городская клиническая больница №15. Инсульт. Похоронена на Хованском кладбище.

Четырнадцать лет назад.

Показал Кате. Она побледнела.

— Может, совпадение. Другая Шестакова.

— Дата рождения одинаковая. Адрес тот же, что она написала.

— Тогда... ошибка в базе?

Они оба знали, что это не ошибка.

На следующее утро — звонок. Семь ноль-ноль. Зинаида Петровна на пороге. Тёмное пальто, седой пучок, сухие, ухоженные руки.

— Доброе утро. Как Сонечка?

Катя впустила её. Позже объясняла: «Я открыла рот, чтобы сказать — вам нужно уходить. А вместо этого сказала — проходите. Как будто не я говорила».

Олег не пошёл на работу. Сидел на кухне, смотрел на монитор; камера в детской передавала изображение. Зинаида Петровна стояла у кроватки. Неподвижно. Соня спала.

В одиннадцать часов Олег вошёл в детскую.

— Зинаида Петровна, нам нужно поговорить.

Она повернулась медленно. И он увидел её глаза. Карие, обычные, старушечьи. Но в них было что-то, что... Олег не знал, как это назвать. Не злоба. Не сумасшествие. Тоска. Какая-то бездонная, совершенно нечеловеческая тоска, которая смотрела из этих простых карих глаз.

— Вы знаете, кто вы? — спросил он хрипло.

Долгая пауза. Зинаида Петровна посмотрела на кроватку.

— У меня была внучка, — сказала она. — Сонечка. Так же звали. Я не успела.

— Не успели что?

— Вырастить.

Она снова повернулась к кроватке. Олег стоял и не мог двинуться. В комнате стало холодно. Не как от сквозняка — холодно, как в подвале. Как в земле.

— Я не причиню вреда, — сказала Зинаида Петровна, не оборачиваясь. — Я просто стою. Мне больше ничего не нужно. Только стоять и смотреть.

Олег вышел и позвонил в церковь (не знаю почему, но номер набрался сам). Священник приехал.

Зашёл в квартиру, остановился на пороге детской.

— В квартире никого постороннего, — сказал он. — Я не вижу никого.

Олег показал ему камеру. На экране ясно видна Зинаида Петровна у кроватки.

Священник посмотрел на экран. Потом в комнату. Там было пусто.

— На камере вижу, — сказал он тихо. — Здесь нет. Так бывает.

Он помолился; окропил углы; ушёл, оставив номер телефона.

Вечером, ровно в семь, Зинаида Петровна вышла из квартиры. Олег смотрел в глазок — дошла до лифта, двери открылись, вошла, закрылись. Обычно.

Спустился на первый этаж. Консьерж сказал: никто не выходил.

Утром — звонок. Семь ноль-ноль.

Олег открыл дверь. Зинаида Петровна.

— Доброе утро. Как Сонечка?

Они так и не смогли ей отказать. Ни разу. Каждое утро она приходила, каждый вечер уходила. Соня росла здоровой, спокойной, улыбчивой.

Только однажды, когда ей было два года, Соня показала пальцем на няню и сказала:

— Мама, а почему у бабы Зины нет тени?

Юсуф торгует пряностями на базаре Джемаа-эль-Фна тридцать семь лет. Может, тридцать восемь — не смотрел точно. Его лавка третья от угла, между какой-то лавкой чеканщика и парнем, что фонари продает. Пирамиды шафрана, куркумы, зиры. Запах такой, что можно резать ножом? Нет, это неправда. Запах прилипает, входит в кожу; ты сам становишься шафраном, куркумой.

Ему шестьдесят четыре. Лицо выветренное, как грецкий орех, высушенный солнцем, но живое. Говорит на шести языках туристы это деньги, деньги говорят со всеми. Но историю, которую он мне рассказал, рассказывал только по-французски. Тихо, наклонившись через прилавок так, будто слова могли услышать даже соседи.

Знаете, что было под моей лавкой?

Я не знал.

Подвал. Нашел его в девяносто втором, когда полы менял. Думал старая яма для зерна. Медина ими полна. Но там была печь. Маленькая, кирпичная, с трубой в стену. И чемоданы.

Он замолчал. Отогнал муху от паприки жестом таким небрежным, будто это было намного важнее.

Двадцать три штуки. Кожаные, добротные, европейские. Внутри одежда. Документы. Письма в них столько было отчаяния. Фотографии детей. Деньги франки, песеты, фунты. Всё из сороковых годов.

Юсуф налил чай. Мятный, обжигающий.

В войну врач здесь жил. Европеец. Имя его забыли все звали просто доктор. Хороший доктор, лечил бедных; но было у него еще одно занятие. Помогал людям уходить. Евреям, политическим, дезертирам всем, у кого была паника в глазах и деньги в кошельке.

Переправлял через Гибралтар?

Обещал. Говорил заплатите, соберите вещи, приходите ночью. Я проведу вас через золотые ворота. Именно так и говорил золотые ворота. Они верили. Приходили, входили в дверь его дома.

Он отпил чай медленно.

И не выходили.

Вокруг базар; барабаны, крики торговцев, смех, шелест. Откуда-то из чайханы через дорогу музыка. На домбре играют. Мелодия русская, старинная. Под небом голубым есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою звездой... Город золотой. Золотые ворота. Совпадение прошилось сквозь меня, как щепка.

Что было в печи? спросил я, хотя уже боялся ответа.

Юсуф посмотрел на меня так, как смотрят на человека, задавшего вопрос, на который ему не понравится отвечать.

Известь. И кости. Мелкие, пережженные. Полиция приезжала, забирала чемоданы, составляла протоколы. Доктора к тому времени уже не было уехал в сорок пятом, когда война закончилась. Говорят, вернулся в Европу. Говорят, судили. Говорят, казнили. Не знаю. И откровенно, не интересно мне.

Но я нашел полную историю позже в архивах, в документах, в тех местах, где люди не врут. Доктор действительно вернулся. Судили его в Париже. Признался в двадцати семи убийствах; хвастался, что шестьдесят три. Истинное число неизвестно. Может быть, он сам не считал.

Он не переправлял людей. Убивал их в день приезда. Забирал деньги, ценности, бумаги. Трупы в печь. Пепел в яму за домом. Потом посадил мяту. Марокканскую, что растет на чем угодно даже на костях, на могилах.

Юсуф торгует пряностями. За его лавкой дворик, маленький, выложенный плиткой. Там растет мята. Он не пересаживал её. Она просто растет. Густо, мясисто, неистребимо. Чай из неё лучший на всём базаре.

Туристы хвалят.

Юсуф не пьет.

Когда я уходил, заметил: у входа в лавку, среди мешков с кориандром, лежала кошка. Пятнистая, тощая, но спокойная вот что удивляло. Юсуф бросил ей кусок лепешки.

Она тут постоянно живет?

Приходит. Каждый вечер. Садится у двери в подвал и мяукает. Я забил дверь кирпичом в девяносто третьем. Она мяукает все равно.

Он пожал плечами.

Кошки видят двери, которых нет. Вы это знали? Когда закроешь дверь забьешь её, заложишь кирпичом для них она остается открытой. Вот такие они есть, кошки.

Марина жила одна — и уже четвёртый год это длилось, всё потому что мама ушла, а кот однажды сбежал через форточку и, похоже, нашёл себе другую жизнь. Третий этаж, панельная девятиэтажка, Бирюлёво (место как место, серое и скучное). Работает в бухгалтерии, строительная фирма, цифры да отчёты. Жизнь — это была тишина. Вот и всё. Если не считать соседей сверху.

Голос она услышала в октябре.

Часов одиннадцать вечера было. Марина мыла посуду. Выключила воду, потянулась за полотенцем — и вот тогда. Из слива. Такое тихое, мокрое бормотание, как будто кто-то там говорил под водой, захлёбываясь, булькая, не может никак слово до конца довести.

Она наклонилась к раковине.

Звук пропал.

Марина решила, что это трубы. В старых домах трубы издают что угодно — стучат, хлюпают, иногда вообще как голоса звучат. Гидроудары, воздушные пробки. Логичное объяснение.

На следующий вечер голос вернулся. И на этот раз слово расслышала.

Марина.

Её имя. Тихо, с присвистом, будто выдыхал сквозь щель. Мааа-риии-наа.

Отпрянула от раковины. Постояла у стены, глядит на слив. Хромированная решётка, под ней — чёрное отверстие. Тишина.

Затыкала пробкой и ушла в комнату. До трёх не спала.

Утром пробку вытащила. Тишина. Днём — тишина. Голос приходил только вечером, после десяти.

Через неделю Марина перестала затыкать слив. Не потому что привыкла — потому что голос стал говорить больше. И она... слушала.

Он рассказывал ей вещи.

Сначала мелочи. Что завтра дождь (был). Что соседка с пятого беременна (оказалось — да). Что на работе документ потеряют важный (потеряли, в принтере нашли).

Потом голос начал про неё говорить.

— Ты помнишь дачу в Калужской области. Тебе было семь. В колодце кошку нашла мёртвую и никому не сказала.

Помнила Марина. Действительно никому не сказала. Ни маме, ни подругам, ни психологу, к которому два года ходила.

— Откуда ты знаешь?

Тишина. Потом бульканье. Потом:

— Тут всё стекает. Все слова, все мысли. Рано или поздно.

Марина поняла, что сходит с ума. Нормальный вывод. Одна женщина, сорок один год, депрессия после матери. Голоса — классический симптом. Записалась к психиатру.

Психиатр таблетки выписал. Пила Марина исправно. Голос не исчез. Наоборот — стал чётче. Как будто таблетки помехи убрали с линии.

— Не поможет, — сказал голос. — Я не в твоей голове. Я в трубах.

— Этого не может быть.

— Спроси соседей. Третья квартира на первом этаже. Старик. Он тоже слышит.

Марина не хотела спрашивать. Но спросила. Спустилась на первый, позвонила в третью. Открыл дед лет восьмидесяти, в майке и трениках.

— Вы... вы не слышите ничего? Из раковины?

Дед посмотрел долго. Потом:

— Заходи.

Его кухня была завалена посудой. Раковина обмотана полотенцами, заклеена скотчем. Сверху кастрюля с водой для веса стояла.

— Четвёртый год, — сказал дед. — С тех пор как жена умерла. Её голос. Каждую ночь просит открыть кран.

— И вы?

— Не открываю.

Помолчал.

— Один раз открыл. В первый месяц. Вода пошла чёрная. И густая. Как... не знаю. Не вода. Я быстро закрыл. С тех пор скотч.

Марина вернулась к себе. Вечером села у раковины.

— Кто ты? — спросила она.

— Никто. Все. То, что стекает вниз и не возвращается.

— Что тебе нужно?

Долгая пауза. Бульканье.

— Вызови сантехника.

Вызвала. Пришёл Виктор Степаныч из ЖЭКа — грузный мужик с чемоданчиком инструментов и запахом табака. Про голос не рассказывала. Сказала — звуки странные из труб.

Виктор Степаныч послушал трубы, почесал затылок.

— Надо в подвал лезть. Может, засор.

Ушёл в подвал. Марина ждала на кухне.

Десять минут. Двадцать. Полчаса.

Виктор Степаныч вернулся через сорок. Без чемоданчика. Лицо мокрое — не от воды. От слёз. Глаза красные, руки трясутся.

— Что там? — спросила Марина.

Посмотрел на неё. Открыл рот. Закрыл. Покачал головой.

— Переезжайте, — сказал он. — Просто переезжайте.

И ушёл. На следующий день Марина узнала, что уволился. Через неделю — что уехал из города.

Голос из слива в тот вечер смеялся. Тихо, булькающе, как вода, уходящая в воронку.

— Зря ты его послала, — сказал он. — Он был хороший. Жалко.

— Что ты с ним сделал?

— Ничего. Показал, что внизу. Он сам решил уехать.

Марина не переехала. Ей некуда было. Да и голос... голос стал единственным, кто с ней разговаривал. Каждый вечер, после десяти. О жизни, о прошлом, о том, что стекает вниз по трубам и скапливается в темноте.

Иногда Марина думала, что надо заклеить слив, как дед. Но потом голос говорил что-нибудь — мамин голос, мамины интонации (как это возможно?) — и она оставалась сидеть у раковины, слушая бормотание из тёмного отверстия, за которым ничего не видно.

Ничего.

Темнота.

И темнота слушала в ответ.