Сказки на ночь

Записки Эдварда Данна Мэлоуна, специального корреспондента «Дейли Газетт», о Второй экспедиции профессора Челленджера на плато Южной Америки.

Запись первая. Лондон, марта 14 дня, 1914 года.

Мистер Мак-Ардл вызвал меня в кабинет утром во вторник и сказал без предисловий:

— Мэлоун, Челленджер опять буянит. Поезжайте.

Я поехал.

Профессор Челленджер принял меня в своем кабинете на Энмор-Парк, одетый в халат, отчего напоминал крупного и очень раздраженного медведя, которого разбудили раньше времени. Борода его, казалось, стала еще гуще за прошедшие два года, словно компенсируя отступление волос на макушке.

— Мэлоун! — загремел он. — Вы прибыли вовремя. Садитесь. Не трогайте глобус. Я говорил вам не трогать глобус?

Я не трогал глобус, но счел за лучшее не спорить.

Суть была такова: правительство Его Величества, после двух лет сомнений, скандалов и трех комиссий, наконец выделило грант на вторую экспедицию к затерянному плато. Челленджер, разумеется, был назначен руководителем. Профессор Саммерли — его вечный оппонент — согласился ехать в качестве независимого наблюдателя, что означало, что они будут спорить непрерывно.

Лорд Джон Рокстон, как всегда, присоединился из чистой любви к приключениям, а также, подозреваю, от скуки — лондонский сезон он находил куда более опасным, чем динозавров.

Но главным сюрпризом оказалась мисс Агата Кэттермол.

— Зоолог, — сказал Челленджер тоном, каким обычно сообщают о стихийном бедствии. — Кембридж. Специалист по рептилиям. Министерство настояло.

— Женщина? — вырвалось у меня.

— Хуже, — ответил Челленджер. — Женщина с мнением.

Я встретил мисс Кэттермол на следующий день, на организационном совещании в Зоологическом обществе. Ей было около тридцати пяти, она носила пенсне и твидовый костюм, и разговаривала так, словно весь мир был ее студентом, получившим неудовлетворительную оценку. За первые десять минут она поправила Челленджера трижды, Саммерли — дважды, а мне сообщила, что мой блокнот неподходящего формата для полевых записей.

Лорд Джон тихо хмыкнул и заказал себе еще бренди.

Запись вторая. Атлантика, апреля 2 дня.

Мы отплыли из Саутгемптона. Челленджер занял лучшую каюту и немедленно развесил по стенам карты, из-за чего она стала похожа на штаб военной операции. Саммерли занял каюту напротив и демонстративно повесил свои карты — другие карты, составленные по другим данным, с другими выводами.

Мисс Кэттермол заняла каюту на палубу ниже и в первый же вечер прочитала судовому врачу лекцию о неправильном хранении медицинского спирта. Судовой врач побледнел и ретировался.

Лорд Джон, я и бренди расположились в салоне.

Запись третья. Бразилия, апреля 28 дня.

Мы прибыли в Манаус. Жара немыслимая. Челленджер потел грандиозно и неостановимо, что никак не влияло на его уверенность в собственной правоте по любому вопросу.

Проводник, которого нам рекомендовали — некий Гомес, знавший, по слухам, все тропы в верховьях Амазонки — не явился. Мы прождали его два дня в гостинице, где потолочный вентилятор вращался с такой неохотой, словно тоже страдал от жары.

На третий день выяснилось, что Гомес уехал в Боливию с чужой женой и казенным мулом.

Челленджер воспринял это философски, то есть разбил стул о стену и произнес речь о моральном разложении тропиков. Саммерли ядовито заметил, что если бы Челленджер организовал экспедицию компетентно, проводник был бы нанят заранее. Мисс Кэттермол сказала, что они оба неправы и что проводника можно найти на рынке. Лорд Джон пошел на рынок и нашел.

Нового проводника звали Педро, он был невысок, молчалив и, по его словам, знал дорогу. По его глазам было ясно, что он не знал дороги, но знал, сколько англичане готовы заплатить.

Запись четвертая. Джунгли, мая 15 дня.

Мы шли уже вторую неделю. Компас сломался на третий день — Челленджер утверждал, что это магнитная аномалия, Саммерли — что это дешевый компас. Мисс Кэттермол достала из своего багажа запасной компас, хронометр и складной барометр, после чего Челленджер не разговаривал с ней до вечера.

Педро вел нас уверенно, хотя я подозревал, что его уверенность основывалась не на знании маршрута, а на нежелании признать обратное.

Птеранодон появился на рассвете шестнадцатого дня. Он летел над верхушками деревьев — огромный, нелепый, похожий на зонтик, который ветер унес у великана. Саммерли схватил бинокль. Челленджер схватил Саммерли за руку.

— Не смейте классифицировать его без моего присутствия!

— Я классифицирую что хочу и когда хочу!

— Pteranodon longiceps, — спокойно сказала мисс Кэттермол, записывая в блокнот.

Оба профессора повернулись к ней с выражениями, которые я не берусь описать в семейной газете.

Лорд Джон поднял ружье, прицелился, потом опустил.

— Не буду, — сказал он. — Слишком красиво.

Я записал это в блокнот — неподходящего формата, как мне было сообщено, но другого у меня не было.

Плато уже виднелось впереди — темная стена, поднимающаяся над зеленым хаосом джунглей, как крепость, построенная не людьми и не для людей. И где-то там, за этой стеной, нас ждало все то, чего мы боялись и ради чего приехали.

Но это — в следующей записи.

Если бы кто-нибудь сказал Жану Паспарту, что ровно через год после возвращения из кругосветного путешествия он снова окажется на палубе парохода с чемоданом в одной руке и клеткой с канарейкой в другой, — он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Потом заплакал бы. Потом, вероятно, ударил бы его. Потому что Паспарту за этот год наконец-то привык к спокойной жизни и полюбил ее всеми фибрами своей души и всеми складками своего располневшего живота.

Но случилось именно так.

Началось все, как и в прошлый раз, в Реформ-клубе. Мистер Фогг сидел в своем обычном кресле, читал «Таймс» и не разговаривал ни с кем — что, впрочем, было его нормальным состоянием. Брак с Аудой не изменил его привычек. Он по-прежнему завтракал в восемь часов двенадцать минут, обедал в половине первого и ужинал в семь двадцать. Ауда приняла этот распорядок с индийским терпением и английской невозмутимостью, которую она приобрела с поразительной быстротой.

В тот вечер в клубе появился маркиз Гастон де Ла Фуйяд — француз, что само по себе было событием необычным для заведения, в котором даже ирландцев терпели с трудом. Маркиз был высок, худ, носил усы закрученные штопором и имел репутацию человека, который однажды пересек Сахару на верблюде исключительно ради того, чтобы выиграть спор о том, можно ли пересечь Сахару на верблюде.

— Господа! — объявил маркиз, войдя в читальный зал с той степенью непринужденности, которая у французов считается хорошим тоном, а у англичан — дурным воспитанием. — Я намерен обогнуть земной шар за пятьдесят пять дней. С востока на запад. И ставлю на это двадцать тысяч фунтов.

В читальном зале воцарилась тишина.

Фогг перевернул страницу газеты.

— Пятьдесят пять дней — невозможно, — сказал Стюарт, один из партнеров Фогга по висту. — Фогг в прошлом году едва уложился в восемьдесят, и то лишь благодаря невероятному стечению обстоятельств.

— Прогресс не стоит на месте, — возразил маркиз. — За год открыты новые железнодорожные линии. Суэцкий канал углублен. Тихоокеанские пароходства увеличили скорость. А я, в отличие от мистера Фогга, поеду не на восток, а на запад, что дает мне преимущество попутных ветров и течений.

— А также потерю одного дня при пересечении линии перемены дат, — заметил Фогг, не отрывая глаз от газеты.

Маркиз повернулся к нему.

— О! Мистер Фогг! Я слышал о вашем путешествии. Замечательное предприятие. Для своего времени.

Фогг поднял глаза. Это «для своего времени» задело его — не потому что он был тщеславен, а потому что оно было фактически неточным. Год — это не эпоха.

— Я поеду с вами, — сказал Фогг.

— Простите?

— Я поеду одновременно с вами. Тем же маршрутом. И прибуду раньше.

Стюарт поперхнулся сигарой. Фланаган уронил газету. Фаллентин, который только что уснул в кресле, проснулся и сказал: «Что?» — что было, пожалуй, самым содержательным его высказыванием за весь вечер.

Маркиз расхохотался.

— Вы ставите двадцать тысяч?

— Я ставлю тридцать, — ответил Фогг.

Пари было заключено. Старт назначили через трое суток — время, необходимое маркизу для завершения приготовлений. Фогг не нуждался в приготовлениях: у него всегда был собран чемодан, и Паспарту знал об этом и жил в постоянном страхе.

Когда Фогг вернулся домой и сообщил Ауде о предстоящем путешествии, она выслушала его молча, кивнула и сказала:

— Я еду с вами.

— Это будет утомительно, — предупредил Фогг.

— Филеас, — сказала Ауда тоном, который не допускал возражений, — в прошлый раз вы путешествовали без меня, и это едва не стоило вам жизни. И двадцати тысяч фунтов. И рассудка Паспарту. Я еду.

Фогг подумал три секунды — ровно столько времени требовалось его мозгу для обработки информации, не связанной с расписанием поездов, — и согласился.

Паспарту, узнав новость, побледнел, потом покраснел, потом побледнел снова — лицо его в течение минуты напоминало французский флаг.

— Опять? — прошептал он.

— Опять, — подтвердил Фогг.

— Но, сударь... я только что... канарейка... у меня канарейка! Я не могу оставить Жюльетту!

— Возьмите канарейку с собой, — сказал Фогг и вышел из комнаты.

Паспарту посмотрел на Жюльетту. Жюльетта посмотрела на Паспарту. Обоим было одинаково тоскливо.

Третьего октября тысяча восемьсот семьдесят третьего года, в восемь часов сорок пять минут утра, два экипажа отъехали от Реформ-клуба. В первом сидел маркиз де Ла Фуйяд со своим слугой — молчаливым бретонцем по имени Ив, который, по слухам, однажды нес маркиза на спине через болота Камарга и с тех пор не произнес ни слова, то ли от усталости, то ли от отвращения.

Во втором — Фогг, Ауда и Паспарту. Паспарту держал на коленях клетку с Жюльеттой, завернутую в шерстяной платок, и бормотал что-то по-французски, чего Фогг демонстративно не слышал, а Ауда слышала, но не понимала, что, вероятно, было к лучшему.

Маршрут пролегал на запад: Ливерпуль — Нью-Йорк — Сан-Франциско — Иокогама — Шанхай — Калькутта — Суэц — и обратно в Лондон. Пятьдесят пять дней. Маркиз утверждал, что это возможно. Фогг утверждал, что сделает это быстрее. Паспарту утверждал, что умрет где-нибудь на полпути, и просил похоронить его по-христиански.

Уже на пароходе до Ливерпуля начались неприятности.

Маркиз де Ла Фуйяд оказался на том же пароходе — и в соседней каюте. Он приветствовал Фогга с изысканной любезностью, Ауду — с галантным поклоном, а Паспарту — с тем снисходительным дружелюбием, с которым французские аристократы обращаются к чужой прислуге, давая понять, что считают ее почти равной своей.

Паспарту немедленно возненавидел его.

— Этот человек, — сказал он Фоггу, — улыбается слишком часто. Человек, который так много улыбается, либо святой, либо мошенник. А святые не путешествуют первым классом.

Фогг не ответил. Он изучал расписание пароходов из Нью-Йорка и обнаружил, что «Аризона», на которую он рассчитывал, встала в док на ремонт. Это означало задержку в восемнадцать часов. Восемнадцать часов в путешествии, рассчитанном по минутам, — катастрофа.

Паспарту увидел выражение лица хозяина — точнее, отсутствие выражения, ставшее на четверть тона более отсутствующим, чем обычно, — и понял, что дело плохо.

— Начинается, — сказал он Жюльетте. Канарейка чирикнула. Паспарту истолковал это как согласие.

И действительно начиналось. Потому что маркиз, как выяснилось, забронировал место на единственном доступном пароходе из Нью-Йорка — и этот пароход брал только тридцать пассажиров первого класса. Двадцать девять мест были заняты. Тридцатое принадлежало маркизу.

Фоггу, Ауде и Паспарту предстояло либо ждать следующего судна — и потерять двое суток, — либо найти другой способ пересечь Атлантику... вернее, Тихий океан, ибо ехали они на запад.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Фогг.

Паспарту закрыл глаза. Он знал, что означает «мы что-нибудь придумаем» в устах его хозяина. Это означало, что через сутки он, Паспарту, окажется либо на грузовом судне, либо на рыбацкой шхуне, либо — и этого он боялся больше всего — на воздушном шаре.

Жюльетта чирикнула снова. На этот раз тревожно.

Часть первая. Возвращение

Мне сорок три года, и я снова в Рулетенбурге.

Город не изменился. То есть изменился, конечно — появились новые фонари, электрические, безжизненно-белые, от которых лица прохожих кажутся лицами утопленников. Появился телеграф. Появилась новая гостиница на Банхофштрассе, четыре этажа, с лифтом. Но суть — суть осталась. Рулетенбург по-прежнему пахнет деньгами и отчаянием, и эти два запаха неразличимы.

Я приехал третьего дня. Снял комнату — не в «Гранд-отеле», боже упаси, там меня помнят, — а в пансионе фрау Шмидт, на третьем этаже, с видом на аптеку. Комната маленькая, чистая, пахнет лавандой и немецкой добродетелью. Я плачу двенадцать талеров в неделю. У меня их осталось девяносто.

Нет. Я не играть приехал.

Это нужно записать крупно и подчеркнуть, потому что иначе я сам себе не поверю через неделю. Я. Не. Играть. Приехал.

Я приехал наблюдать.

***

Десять лет. Десять лет я не подходил к столу. Десять лет я жил — если это можно назвать жизнью — в маленьких городах, давал уроки французского и русского, переводил деловую корреспонденцию, один раз даже служил гувернером у голландского коммерсанта, у которого дети были умнее отца, что, впрочем, было несложно.

Десять лет я не ставил ни копейки.

Но я думал. Каждый день, каждый вечер, засыпая на узких кроватях чужих городов, я думал о рулетке. Не как игрок — как математик. Или, вернее, как бывший игрок, ставший математиком по необходимости, потому что иначе сойдешь с ума.

И я нашел.

Не систему — нет, системы это шарлатанство, я знаю это лучше всех. Я нашел — принцип. Закономерность. Не в колесе — колесо случайно, колесо честно. Закономерность — в людях. В том, как они ставят. В том, как они проигрывают. В том, как казино устроено не против математики, а против человеческой природы.

Вот в чем фокус, и вот почему я здесь: чтобы проверить.

***

Часть вторая. Тетрадка

Я сижу в зале каждый день с двух часов пополудни до десяти вечера. У меня тетрадка в кожаном переплете и карандаш. Я записываю.

Что я записываю? Все.

Цвет выпавшего номера. Сумму ставок. Но главное — лица. Я записываю лица.

Вот, например, сегодняшние:

Немец, лет шестидесяти, с бакенбардами. Играет методично, по системе Лабушера. Удваивает после проигрыша, обнуляет после выигрыша. Лицо неподвижное, каменное. Проиграл за три часа шестьсот франков. Встал, поклонился крупье, вышел. Завтра придет снова. Послезавтра — снова. Немцы не умеют проигрывать правильно: они проигрывают по расписанию.

Француженка, молодая, с вуалью. Ставит на rouge и impair. Всегда одну и ту же сумму — пять франков. Не волнуется. Выигрывает — улыбается. Проигрывает — улыбается. Она пришла не за деньгами. Она пришла за ощущением. Через месяц она проиграет приданое.

Англичанин. О, англичане — отдельная порода. Этот — высокий, худой, с моноклем. Ставит на дюжины, чередуя первую и третью. Когда выигрывает — записывает в блокнот. Когда проигрывает — тоже записывает. Ему кажется, что он исследователь. Он — добыча.

И — русский.

***

Часть третья. Двойник

Он появился на пятый день.

Я узнал его мгновенно — не его самого, а тип. Молодой, лет двадцати пяти, взъерошенный, в сюртуке не по размеру, с горящими глазами и руками, которые не знают, куда себя деть. Он вошел в зал и остановился на пороге, и я увидел, как его лицо изменилось — как свет упал на него изнутри, как зрачки расширились.

Так входят в храм. Или в ад.

Он стоял минуты две. Потом подошел к столу — не к тому, за которым играют серьезные люди, а к пятифранковому, для начинающих. Достал из кармана горсть монет — я насчитал на глаз франков тридцать, может, сорок. Месячное жалованье учителя.

Поставил на zero.

Я чуть не рассмеялся. Zero! С первой ставки! Это было так узнаваемо, так мучительно знакомо, что у меня защемило в груди. Я ведь тоже — тогда, двадцать лет назад — я тоже начал с zero. Потому что zero — это обещание. Тридцать шесть к одному.

Он проиграл, разумеется.

Поставил еще. Проиграл. Еще. Проиграл. Еще. Через двадцать минут у него осталось пять франков. Он держал монету в кулаке, и я видел, как побелели костяшки. Потом разжал пальцы. Поставил на rouge.

Rouge выпал.

И вот тут — вот тут случилось то, ради чего я и приехал. Я увидел это на его лице. Не радость — нет. Убеждение. Мгновенное, абсолютное, неопровержимое убеждение в том, что мир устроен справедливо, что вселенная с ним заодно, что он — особенный, что ему — можно.

Я знаю это лицо. Я двадцать лет носил его на себе.

Он удвоил. Выиграл. Удвоил. Выиграл. Удвоил. Проиграл все.

Вышел из зала на подгибающихся ногах. Я — за ним.

***

Часть четвертая. Предложение

Я нашел его на скамейке в парке у курзала. Он сидел, уставившись на свои ботинки. Ботинки были стоптанные. Я сел рядом.

— Вы русский, — сказал я. Не спросил — сказал.

Он посмотрел на меня. Глаза красные.

— Алексей Иванович, — представился я. — Бывший игрок. Нынешний — наблюдатель.

Он ничего не ответил. Я продолжил.

— У меня есть для вас предложение. Я дам вам деньги. Пятьсот франков. Вы сядете за стол и будете играть. Но не так, как сегодня. Вы будете играть по моей системе. Выигрыш — пополам.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Потом — как на спасителя. Потом — снова как на сумасшедшего. Три выражения за две секунды.

— Почему не играете сами? — спросил он.

И вот это был правильный вопрос. Единственный правильный вопрос, который можно задать человеку, предлагающему беспроигрышную систему.

— Потому что я не могу, — ответил я честно. — Если я сяду за стол, я забуду все. Систему, математику, принцип. Я стану тем, кем был. Животным. Я знаю формулу, но я не могу ее применить. Как хирург с трясущимися руками.

Он молчал.

— Подумайте до завтра, — сказал я и ушел.

Я шел по Банхофштрассе мимо электрических фонарей, и тени мои множились и расходились веером, и каждая тень шла в свою сторону, и мне казалось, что за мной идет целая толпа бывших Алексеев Ивановичей, и все они знают то, что знаю я: формула не работает. Никакая формула не работает. Но завтра он придет. И сядет за стол. И будет играть по моей системе. И проиграет.

И я буду смотреть.

Потому что в этом — в этом наблюдении за собственным прошлым, проигрывающим чужие деньги, — есть что-то, что заменяет мне игру. Суррогат. Метадон для рулеточного наркомана.

Я вернулся в пансион. Открыл тетрадку. Записал сегодняшние номера.

Фрау Шмидт принесла ужин. Я не ел.

За окном Рулетенбург мерцал электрическими огнями, и в каждом огне крутилось маленькое невидимое колесо.

Среди записей о многочисленных делах моего друга мистера Шерлока Холмса имеется одно, которое я долго откладывал, не зная, вправе ли предавать его огласке. Тридцать лет прошло. Пора.

Дело началось в ноябре — точную дату я запомнил, потому что утром в тот день сломался замок на моем саквояже и я, раздраженный, возился с ним добрых полчаса, прежде чем спуститься к завтраку. Холмс сидел у камина в своем любимом кресле. На коленях — утренняя «Таймс», но он не читал. Смотрел на угли.

— Уотсон, — сказал он, не поворачивая головы. — Ваш саквояж. Петли?

— Замок, — буркнул я.

— Замок, — повторил он с такой интонацией, словно это слово его позабавило. — Вам будет интересно узнать, что у нас гость. Через четыре минуты.

Я подошел к окну. Бейкер-стрит была пуста. Ну, почти — извозчик на дальнем углу, мальчишка-газетчик, две дамы с зонтиками. Никого, кто выглядел бы как клиент.

— Четыре минуты, Холмс? Откуда такая точность?

Он развернул газету и ткнул пальцем. Объявление. Маленькое, набранное мелким шрифтом в разделе частных извещений: «М.Х. — ваша просьба будет исполнена. Приду в 10:15. Г.» Я посмотрел на каминные часы. 10:11.

Ровно в 10:15 — секунда в секунду, я проверил по своим карманным часам — миссис Хадсон ввела невысокого человека с впалыми щеками и пронзительно голубыми глазами. Одет аккуратно, но не богато; пальто хорошего покроя, однако потертое на обшлагах. В левой руке — шляпа-котелок, в правой — маленькая коробочка из темного дерева.

— Мистер Гилрой, — сказал Холмс.

Человек вздрогнул.

— Вы меня знаете?

— Я знаю ваше объявление, — ответил Холмс, — а значит, знаю и вас. Садитесь. Уотсон, будьте добры, закройте дверь.

Гилрой сел. Коробочку поставил на колени, обхватив ее обеими руками. Пальцы у него были тонкие, с въевшейся в кожу чернотой — нет, не чернота; что-то вроде латунной пыли, мелкой, как пудра.

— Часовщик, — произнес я вслух, не подумав.

— Разумеется, часовщик, — подтвердил Холмс с легким раздражением, будто я указал на очевидное. Впрочем, так оно и было. — Часовщик с Портобелло-роуд, работающий по преимуществу с механизмами карманного типа, левша по рождению, но переученный — отсюда характерная мозоль на среднем пальце правой руки. Вдовец. Не курит. Завтракал сегодня, но не обедал вчера.

Гилрой побледнел.

— Мистер Холмс, я пришел не для того, чтобы вы читали меня как газету. Мне нужна помощь. Мне... — он запнулся. Посмотрел на коробочку. — Мне нужно, чтобы вы нашли человека, который украл из этих часов — время.

Тишина.

Я, признаюсь, решил, что он сумасшедший. Холмс — нет. Холмс подался вперед, и в его глазах зажегся тот самый огонек, который я видел только в минуты подлинного интеллектуального возбуждения.

— Продолжайте.

Гилрой открыл коробочку. Внутри — карманные часы. Прекрасная работа: золотой корпус с гравировкой, цепочка из мелких звеньев. Он раскрыл крышку. Часы шли. Стрелки двигались. Но циферблат — циферблат был пуст. Ни одной цифры. Ни римской, ни арабской. Гладкая эмаль, белая, без единого знака.

— Вчера цифры были на месте, — сказал часовщик. — Я закрыл мастерскую в семь, запер часы в сейф. Сейф не вскрыт. Утром открыл — вот.

— Химическое воздействие? — спросил я. — Кислота?

— Доктор, я сорок лет работаю с часами. Это не кислота. Краска не стерта, не растворена — ее нет. Как если бы цифр не наносили вовсе. Но я сам, своими руками — понимаете? — я сам расписывал этот циферблат в августе.

Холмс взял часы, поднес к свету, прищурился. Достал лупу.

Минута прошла. Две.

— Гилрой, — сказал он наконец, — это не единственные часы, не правда ли?

Часовщик тяжело кивнул.

— Три пары за последний месяц. Все — из сейфа. Все — одинаково. Стрелки ходят, механизм в порядке, а циферблат — чист.

— И вы никому не сказали.

— Кому? — Гилрой криво усмехнулся. — Полиции? «Извините, инспектор, у меня кто-то крадет цифры с часов?» Меня б упекли в Бедлам к обеду.

Холмс отложил лупу. Встал. Прошелся к окну и обратно — два шага туда, два обратно, его обычный маршрут, когда он думал.

— Вы принесли мне задачу, мистер Гилрой. Настоящую задачу. Я возьмусь.

***

Мастерская Гилроя располагалась в подвальном помещении. Ступени вниз, низкая дверь — Холмс пригнулся, я стукнулся лбом. Внутри пахло металлом, маслом и чем-то еще — не сразу разберешь. Воск, пожалуй; он использовал восковые свечи для тонкой работы, хотя газовый рожок тоже имелся.

Сейф стоял в углу. Обычный сейф, Chubb, добротный, но не из дорогих. Холмс осмотрел его с тщательностью хирурга, ощупал петли, замочную скважину, повертел ключ.

— Никаких следов взлома, — констатировал он. — Ключ один?

— Один. Всегда при мне, на цепочке. — Гилрой показал.

— А ночью?

— Под подушкой. Я сплю наверху, комната прямо над мастерской.

Холмс опустился на корточки перед сейфом. Молчал. Провел пальцем по полу рядом — собрал пыль, поднес к носу, лизнул. Я давно перестал удивляться этой его привычке, хотя каждый раз слегка морщился.

— Мышьяк, — сказал он.

— Что?! — воскликнул Гилрой.

— Нет-нет, не в опасной концентрации. Следовые количества. В пыли. Любопытно. — Он выпрямился. — Скажите, Гилрой, у вас есть соседи? Кто занимает помещение справа?

— Справа? Бакалейная лавка мистера Поттса. Он торгует лет двадцать, безобиднейший человек...

— А слева?

— Слева пусто. Было пусто. С позапрошлого месяца там обосновался какой-то... — часовщик наморщил лоб, — фотограф, кажется. Или аптекарь. Я его почти не видел. Странный тип: приходит поздно, уходит рано.

Холмс посмотрел на меня. Я уже знал этот взгляд.

— Уотсон, прогуляемся к загадочному соседу?

Помещение слева было заперто. Я постучал — безответно. Холмс, появившийся рядом (я не слышал его шагов; проклятые резиновые подошвы), достал из кармана набор отмычек. Через двенадцать секунд — я считал — замок щелкнул.

Внутри было... странно. Вот единственное слово, которое приходит на ум. Комната, залитая красноватым светом. Штор нет. Свет шел от конструкции на столе — стекло, металл, провода, нечто среднее между телеграфным аппаратом и бредом сумасшедшего инженера. В центре — линза, направленная на стену. А на стене — цифры. Римские. Двенадцать штук, по кругу, как на циферблате. Они мерцали, дрожали, казались живыми.

— Бог мой, — прошептал я.

— Оставьте Бога, — ответил Холмс. — Это оптика.

Он подошел к конструкции и начал ее разбирать — не руками, глазами. Через минуту объяснил. И все, как всегда у Холмса, оказалось до обидного рациональным.

Сосед, некий Джеймс Моттрам (визитные карточки в ящике стола), был не фотографом и не аптекарем, а изобретателем-неудачником, который разработал способ переносить изображение с одной поверхности на другую при помощи света и химического состава, содержавшего следы мышьяка. Проще говоря — «снять» краску с предмета и «спроецировать» на другую поверхность. Грубо, несовершенно, но работающе: через стену, через микроскопические отверстия, которые он просверлил между своим помещением и мастерской Гилроя.

— Но зачем? — не понимал часовщик. — Зачем красть цифры с часов?

— Не красть, — поправил Холмс. — Переносить. Моттрам не вор в привычном смысле. Он одержимый. Он создает... — Холмс кивнул на стену с мерцающими цифрами, — произведение. Или, по крайней мере, считает, что создает.

Моттрама мы нашли вечером, в пабе на углу Вестборн-Гроув. Нервный человек лет тридцати пяти, с ожогами на пальцах и горящими — без метафоры — глазами. Он не сопротивлялся. Он был рад. Он хотел, чтобы кто-нибудь увидел.

— Понимаете, — говорил он, пока Лестрейд защелкивал наручники (с некоторым недоумением, ибо статья обвинения выглядела, мягко говоря, экзотично), — время — это не абстракция. Время — это символы. Снимите символы — и время остановится. Я почти доказал. Еще немного...

— Время не остановилось, — заметил я.

— Стрелки-то ходят! — воскликнул Моттрам с видом человека, которому указали на трагический изъян его теории. — Стрелки... да. Это проблема. Нужно снять и стрелки.

Холмс стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы. На его лице — или мне показалось? — мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он быстро отвернулся.

***

Уже в кэбе, по дороге домой, я спросил:

— Вы пожалели его?

Молчание.

— Холмс?

— Знаете, Уотсон, что отличает гения от безумца?

— Результат?

— Аудитория, — сказал Холмс и замолчал до самой Бейкер-стрит.