Лента контента

Часть первая. Возвращение

Мне сорок три года, и я снова в Рулетенбурге.

Город не изменился. То есть изменился, конечно — появились новые фонари, электрические, безжизненно-белые, от которых лица прохожих кажутся лицами утопленников. Появился телеграф. Появилась новая гостиница на Банхофштрассе, четыре этажа, с лифтом. Но суть — суть осталась. Рулетенбург по-прежнему пахнет деньгами и отчаянием, и эти два запаха неразличимы.

Я приехал третьего дня. Снял комнату — не в «Гранд-отеле», боже упаси, там меня помнят, — а в пансионе фрау Шмидт, на третьем этаже, с видом на аптеку. Комната маленькая, чистая, пахнет лавандой и немецкой добродетелью. Я плачу двенадцать талеров в неделю. У меня их осталось девяносто.

Нет. Я не играть приехал.

Это нужно записать крупно и подчеркнуть, потому что иначе я сам себе не поверю через неделю. Я. Не. Играть. Приехал.

Я приехал наблюдать.

***

Десять лет. Десять лет я не подходил к столу. Десять лет я жил — если это можно назвать жизнью — в маленьких городах, давал уроки французского и русского, переводил деловую корреспонденцию, один раз даже служил гувернером у голландского коммерсанта, у которого дети были умнее отца, что, впрочем, было несложно.

Десять лет я не ставил ни копейки.

Но я думал. Каждый день, каждый вечер, засыпая на узких кроватях чужих городов, я думал о рулетке. Не как игрок — как математик. Или, вернее, как бывший игрок, ставший математиком по необходимости, потому что иначе сойдешь с ума.

И я нашел.

Не систему — нет, системы это шарлатанство, я знаю это лучше всех. Я нашел — принцип. Закономерность. Не в колесе — колесо случайно, колесо честно. Закономерность — в людях. В том, как они ставят. В том, как они проигрывают. В том, как казино устроено не против математики, а против человеческой природы.

Вот в чем фокус, и вот почему я здесь: чтобы проверить.

***

Часть вторая. Тетрадка

Я сижу в зале каждый день с двух часов пополудни до десяти вечера. У меня тетрадка в кожаном переплете и карандаш. Я записываю.

Что я записываю? Все.

Цвет выпавшего номера. Сумму ставок. Но главное — лица. Я записываю лица.

Вот, например, сегодняшние:

Немец, лет шестидесяти, с бакенбардами. Играет методично, по системе Лабушера. Удваивает после проигрыша, обнуляет после выигрыша. Лицо неподвижное, каменное. Проиграл за три часа шестьсот франков. Встал, поклонился крупье, вышел. Завтра придет снова. Послезавтра — снова. Немцы не умеют проигрывать правильно: они проигрывают по расписанию.

Француженка, молодая, с вуалью. Ставит на rouge и impair. Всегда одну и ту же сумму — пять франков. Не волнуется. Выигрывает — улыбается. Проигрывает — улыбается. Она пришла не за деньгами. Она пришла за ощущением. Через месяц она проиграет приданое.

Англичанин. О, англичане — отдельная порода. Этот — высокий, худой, с моноклем. Ставит на дюжины, чередуя первую и третью. Когда выигрывает — записывает в блокнот. Когда проигрывает — тоже записывает. Ему кажется, что он исследователь. Он — добыча.

И — русский.

***

Часть третья. Двойник

Он появился на пятый день.

Я узнал его мгновенно — не его самого, а тип. Молодой, лет двадцати пяти, взъерошенный, в сюртуке не по размеру, с горящими глазами и руками, которые не знают, куда себя деть. Он вошел в зал и остановился на пороге, и я увидел, как его лицо изменилось — как свет упал на него изнутри, как зрачки расширились.

Так входят в храм. Или в ад.

Он стоял минуты две. Потом подошел к столу — не к тому, за которым играют серьезные люди, а к пятифранковому, для начинающих. Достал из кармана горсть монет — я насчитал на глаз франков тридцать, может, сорок. Месячное жалованье учителя.

Поставил на zero.

Я чуть не рассмеялся. Zero! С первой ставки! Это было так узнаваемо, так мучительно знакомо, что у меня защемило в груди. Я ведь тоже — тогда, двадцать лет назад — я тоже начал с zero. Потому что zero — это обещание. Тридцать шесть к одному.

Он проиграл, разумеется.

Поставил еще. Проиграл. Еще. Проиграл. Еще. Через двадцать минут у него осталось пять франков. Он держал монету в кулаке, и я видел, как побелели костяшки. Потом разжал пальцы. Поставил на rouge.

Rouge выпал.

И вот тут — вот тут случилось то, ради чего я и приехал. Я увидел это на его лице. Не радость — нет. Убеждение. Мгновенное, абсолютное, неопровержимое убеждение в том, что мир устроен справедливо, что вселенная с ним заодно, что он — особенный, что ему — можно.

Я знаю это лицо. Я двадцать лет носил его на себе.

Он удвоил. Выиграл. Удвоил. Выиграл. Удвоил. Проиграл все.

Вышел из зала на подгибающихся ногах. Я — за ним.

***

Часть четвертая. Предложение

Я нашел его на скамейке в парке у курзала. Он сидел, уставившись на свои ботинки. Ботинки были стоптанные. Я сел рядом.

— Вы русский, — сказал я. Не спросил — сказал.

Он посмотрел на меня. Глаза красные.

— Алексей Иванович, — представился я. — Бывший игрок. Нынешний — наблюдатель.

Он ничего не ответил. Я продолжил.

— У меня есть для вас предложение. Я дам вам деньги. Пятьсот франков. Вы сядете за стол и будете играть. Но не так, как сегодня. Вы будете играть по моей системе. Выигрыш — пополам.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Потом — как на спасителя. Потом — снова как на сумасшедшего. Три выражения за две секунды.

— Почему не играете сами? — спросил он.

И вот это был правильный вопрос. Единственный правильный вопрос, который можно задать человеку, предлагающему беспроигрышную систему.

— Потому что я не могу, — ответил я честно. — Если я сяду за стол, я забуду все. Систему, математику, принцип. Я стану тем, кем был. Животным. Я знаю формулу, но я не могу ее применить. Как хирург с трясущимися руками.

Он молчал.

— Подумайте до завтра, — сказал я и ушел.

Я шел по Банхофштрассе мимо электрических фонарей, и тени мои множились и расходились веером, и каждая тень шла в свою сторону, и мне казалось, что за мной идет целая толпа бывших Алексеев Ивановичей, и все они знают то, что знаю я: формула не работает. Никакая формула не работает. Но завтра он придет. И сядет за стол. И будет играть по моей системе. И проиграет.

И я буду смотреть.

Потому что в этом — в этом наблюдении за собственным прошлым, проигрывающим чужие деньги, — есть что-то, что заменяет мне игру. Суррогат. Метадон для рулеточного наркомана.

Я вернулся в пансион. Открыл тетрадку. Записал сегодняшние номера.

Фрау Шмидт принесла ужин. Я не ел.

За окном Рулетенбург мерцал электрическими огнями, и в каждом огне крутилось маленькое невидимое колесо.

Прошло два года с тех пор, как я покинул Рулетенбург. Два года! Иной скажет — срок немалый. Но что такое два года для человека, который потерял чувство времени ещё в ту минуту, когда крупье произнёс своё «rien ne va plus» — и всё закружилось?

Я жил в Гамбурге. Почему именно в Гамбурге? Потому что здесь были игорные дома. Вот и вся причина. Мне стыдно это писать. Но я давно уже перестал стыдиться — стыд требует некоторого самоуважения, а самоуважения у меня не осталось.

Мистер Астлей, добрый мой англичанин, выслал мне денег — шестьсот фунтов — с просьбой «начать новую жизнь». Новую жизнь! Как будто можно начать новую жизнь, не покончив со старой. А старая моя жизнь вцепилась в меня, как вцепляется азарт, — мёртвой хваткой, не отпуская ни на секунду.

Первые три месяца я действительно пытался. Снял комнату на тихой улице. Купил приличный костюм. Даже нашёл место — переводчиком при одной торговой конторе, которая вела дела с Россией. Работа была убийственно скучная, но платили регулярно, и я говорил себе каждое утро, застёгивая жилет: «Вот, Алексей Иванович, вот она, нормальная человеческая жизнь. Живи». Но каждый вечер, возвращаясь домой, я проходил мимо игорного заведения на Юнгфернштиг. Я не заходил. Нет! Я только проходил мимо. Но я проходил мимо каждый божий вечер, и с каждым разом шаги мои делались медленнее.

Потом я стал останавливаться. Просто стоял на тротуаре и смотрел на двери. Смешно, не правда ли? Взрослый человек стоит посреди улицы и смотрит на двери, как голодная собака на витрину мясной лавки. Но для меня в этом не было ничего смешного. Для меня это было — как для утопающего глядеть на воду: и тянет, и страшно, и знаешь, что погибнешь.

На четвёртый месяц я зашёл. «Только посмотреть», — сказал я себе. Как будто можно зайти в игорный дом «только посмотреть»! С таким же успехом голодный может зайти на кухню «только понюхать». Смешно. Жалко.

Я поставил десять талеров на красное. Красное выпало. Потом ещё десять — опять красное. Я стоял у стола, и внутри меня что-то ликовало — не разум, нет, какая-то тёмная, подвальная часть моего существа, которая всё это время терпеливо ждала своего часа. Она знала, что я вернусь. Она всегда это знала.

К концу вечера у меня было четыреста талеров. Я вышел на улицу пьяный — не от вина, от чего-то другого, для чего нет названия в нормальном человеческом языке. Это было чувство абсолютного, безграничного могущества. Я мог всё. Я мог выиграть миллион.

На следующий вечер я проиграл всё. Вообще всё — и вчерашний выигрыш, и месячное жалованье, и те деньги, что откладывал на квартиру. Всё до последнего пфеннига.

И вот что поразительно: мне стало легче. Проиграв, я испытал нечто вроде облегчения. Потому что, пока у меня были деньги, я мучился выбором — играть или не играть. А теперь выбора не стало. Нет денег — нет мучений. Логика безумца? Вы совершенно правы.

Я потерял место при конторе — просто перестал ходить, не мог сосредоточиться на этих проклятых коммерческих письмах. Написал мистеру Астлею жалкое, унизительное письмо. Он ответил сухо, но выслал ещё двести фунтов. «В последний раз», — написал он. И я знал, что он не лжёт. Астлей никогда не лгал — в этом его и проклятие, и величие.

На эти деньги я прожил два месяца. Нет, вру — полтора. Потому что часть проиграл почти сразу. Но часть удержал. Я выработал систему. О, системы! Каждый игрок верит в свою систему, как верующий верит в молитву, — с тою лишь разницей, что молитва иногда помогает. Моя система была элементарно проста: ставить только на чётные и удваивать после каждого проигрыша. Математически — железная логика. Практически — чепуха.

Впрочем, я хочу рассказать о другом. О Полине. Вернее, о том, что сделалось с моим чувством к Полине после двух лет разлуки.

Я думал о ней каждый день. Это не преувеличение и не фигура речи — буквально каждый день. Но характер моих мыслей изменился. Раньше я любил её — безумно, рабски, с тем исступлением, которое делает человека одновременно великим и жалким. Теперь я думал о ней так, как думают об отечестве, из которого уехали навсегда: с тоской, но без надежды возвратиться.

Иногда мне казалось — и эта мысль пугала меня больше всех прочих, — что любовь моя к Полине и страсть к рулетке суть одно и то же. Одна болезнь, только с разными симптомами. И там и тут — жажда невозможного. Готовность поставить всё на одну карту. И то головокружительное падение в пустоту, когда вдруг понимаешь: проиграл.

Однажды в апреле — стоял уже тёплый весенний вечер, каштаны цвели, и город казался почти красивым — я встретил на набережной человека, чьё лицо показалось мне знакомым. Он был одет хорошо, но старомодно, и шёл медленно, заложив руки за спину, с видом человека, которому решительно некуда торопиться. Это был Де-Грие. Или не Де-Грие? Лицо похоже, но черты грубее, и выражение другое — не надменное, а усталое.

Он тоже посмотрел на меня. Не узнал. Или сделал вид. С французами никогда нельзя разобрать.

Я не окликнул его. Зачем? Он обманывал бабушку, я любил Полину, мы оба хотели денег — каждый по-своему. Теперь всё это стало неважным, мелким, далёким, как город, видимый с высокой горы: дома, улицы, люди — всё сливается в одно серое пятно.

Я пошёл домой. По дороге не зашёл в игорный дом. В тот вечер — не зашёл. Лёг спать с тем странным чувством покоя, которое наступает иногда без всякой причины, просто потому, что человек устал бороться с самим собой и на один вечер заключил перемирие.

Завтра, конечно, всё начнётся сначала. Я это знаю наверное. Но это — завтра.