Последний гульден: неизвестные страницы «Игрока»

Прошло два года с тех пор, как я покинул Рулетенбург. Два года! Иной скажет — срок немалый. Но что такое два года для человека, который потерял чувство времени ещё в ту минуту, когда крупье произнёс своё «rien ne va plus» — и всё закружилось?

Я жил в Гамбурге. Почему именно в Гамбурге? Потому что здесь были игорные дома. Вот и вся причина. Мне стыдно это писать. Но я давно уже перестал стыдиться — стыд требует некоторого самоуважения, а самоуважения у меня не осталось.

Мистер Астлей, добрый мой англичанин, выслал мне денег — шестьсот фунтов — с просьбой «начать новую жизнь». Новую жизнь! Как будто можно начать новую жизнь, не покончив со старой. А старая моя жизнь вцепилась в меня, как вцепляется азарт, — мёртвой хваткой, не отпуская ни на секунду.

Первые три месяца я действительно пытался. Снял комнату на тихой улице. Купил приличный костюм. Даже нашёл место — переводчиком при одной торговой конторе, которая вела дела с Россией. Работа была убийственно скучная, но платили регулярно, и я говорил себе каждое утро, застёгивая жилет: «Вот, Алексей Иванович, вот она, нормальная человеческая жизнь. Живи». Но каждый вечер, возвращаясь домой, я проходил мимо игорного заведения на Юнгфернштиг. Я не заходил. Нет! Я только проходил мимо. Но я проходил мимо каждый божий вечер, и с каждым разом шаги мои делались медленнее.

Потом я стал останавливаться. Просто стоял на тротуаре и смотрел на двери. Смешно, не правда ли? Взрослый человек стоит посреди улицы и смотрит на двери, как голодная собака на витрину мясной лавки. Но для меня в этом не было ничего смешного. Для меня это было — как для утопающего глядеть на воду: и тянет, и страшно, и знаешь, что погибнешь.

На четвёртый месяц я зашёл. «Только посмотреть», — сказал я себе. Как будто можно зайти в игорный дом «только посмотреть»! С таким же успехом голодный может зайти на кухню «только понюхать». Смешно. Жалко.

Я поставил десять талеров на красное. Красное выпало. Потом ещё десять — опять красное. Я стоял у стола, и внутри меня что-то ликовало — не разум, нет, какая-то тёмная, подвальная часть моего существа, которая всё это время терпеливо ждала своего часа. Она знала, что я вернусь. Она всегда это знала.

К концу вечера у меня было четыреста талеров. Я вышел на улицу пьяный — не от вина, от чего-то другого, для чего нет названия в нормальном человеческом языке. Это было чувство абсолютного, безграничного могущества. Я мог всё. Я мог выиграть миллион.

На следующий вечер я проиграл всё. Вообще всё — и вчерашний выигрыш, и месячное жалованье, и те деньги, что откладывал на квартиру. Всё до последнего пфеннига.

И вот что поразительно: мне стало легче. Проиграв, я испытал нечто вроде облегчения. Потому что, пока у меня были деньги, я мучился выбором — играть или не играть. А теперь выбора не стало. Нет денег — нет мучений. Логика безумца? Вы совершенно правы.

Я потерял место при конторе — просто перестал ходить, не мог сосредоточиться на этих проклятых коммерческих письмах. Написал мистеру Астлею жалкое, унизительное письмо. Он ответил сухо, но выслал ещё двести фунтов. «В последний раз», — написал он. И я знал, что он не лжёт. Астлей никогда не лгал — в этом его и проклятие, и величие.

На эти деньги я прожил два месяца. Нет, вру — полтора. Потому что часть проиграл почти сразу. Но часть удержал. Я выработал систему. О, системы! Каждый игрок верит в свою систему, как верующий верит в молитву, — с тою лишь разницей, что молитва иногда помогает. Моя система была элементарно проста: ставить только на чётные и удваивать после каждого проигрыша. Математически — железная логика. Практически — чепуха.

Впрочем, я хочу рассказать о другом. О Полине. Вернее, о том, что сделалось с моим чувством к Полине после двух лет разлуки.

Я думал о ней каждый день. Это не преувеличение и не фигура речи — буквально каждый день. Но характер моих мыслей изменился. Раньше я любил её — безумно, рабски, с тем исступлением, которое делает человека одновременно великим и жалким. Теперь я думал о ней так, как думают об отечестве, из которого уехали навсегда: с тоской, но без надежды возвратиться.

Иногда мне казалось — и эта мысль пугала меня больше всех прочих, — что любовь моя к Полине и страсть к рулетке суть одно и то же. Одна болезнь, только с разными симптомами. И там и тут — жажда невозможного. Готовность поставить всё на одну карту. И то головокружительное падение в пустоту, когда вдруг понимаешь: проиграл.

Однажды в апреле — стоял уже тёплый весенний вечер, каштаны цвели, и город казался почти красивым — я встретил на набережной человека, чьё лицо показалось мне знакомым. Он был одет хорошо, но старомодно, и шёл медленно, заложив руки за спину, с видом человека, которому решительно некуда торопиться. Это был Де-Грие. Или не Де-Грие? Лицо похоже, но черты грубее, и выражение другое — не надменное, а усталое.

Он тоже посмотрел на меня. Не узнал. Или сделал вид. С французами никогда нельзя разобрать.

Я не окликнул его. Зачем? Он обманывал бабушку, я любил Полину, мы оба хотели денег — каждый по-своему. Теперь всё это стало неважным, мелким, далёким, как город, видимый с высокой горы: дома, улицы, люди — всё сливается в одно серое пятно.

Я пошёл домой. По дороге не зашёл в игорный дом. В тот вечер — не зашёл. Лёг спать с тем странным чувством покоя, которое наступает иногда без всякой причины, просто потому, что человек устал бороться с самим собой и на один вечер заключил перемирие.

Завтра, конечно, всё начнётся сначала. Я это знаю наверное. Но это — завтра.