Ночные ужасы

Человек горит быстрее, чем вам кажется. Полтора часа при девятистах градусах — и от взрослого мужчины остается килограмма два серого, вроде золы из мангала, только тяжелее. Потом это еще мелют в кремуляторе, чтоб родня не пугалась. Я к этому привык. За девять лет привыкаешь ко всему, честное слово.

Страшно не мертвым. Мертвые смирные.

Страшно тем, кто их привозит.

Я работаю ночным оператором на Широкореченском — это на западной окраине Екатеринбурга, за кольцевой, там где лес подступает к самому забору и зимой заметает подъездную дорогу так, что катафалк буксует. Смена с восьми вечера до восьми утра. Один. Я, две печи и картотека.

Пью я всякую дрянь — растворимый «три-в-одном» из пакетика, хотя ненавижу его сладкую химозную гадость. Просто нормальный кофе тут негде взять, а не спать надо как-то. Держу старый «Океан», ловлю на нем ночью «Ретро FM». И собираю спичечные коробки — глупая привычка, с детства. У печи, которая жрет огонь, коллекционировать спички. Ирония, да.

Мертвых привозят днем, по-человечески, с бумагами. Ночью — не должны. Ночью печь холодная, я мою полы, слушаю приемник, дремлю.

Но в ту зиму приезжать стали ночью.

Первый раз — в декабре. Постучали в железные ворота. Микроавтобус без надписей. Вышел человек в дорогом пальто, лицо холеное, руки как у пианиста, и говорит спокойно: «Невостребованный. Из морга, по разнарядке. Вот направление». Бумажка была. Печать была. Только печать какая-то не наша, смазанная. Я тогда подумал — ну, бывает, бардак, зима, документы догонят.

Я загрузил. Печь загудела. По радио как раз играл Сплин.

«Мое сердце остановилось, — пел Васильев, — мое сердце замерло...»

Мешок на каталке был легкий. Слишком легкий и слишком короткий для взрослого. Я не стал смотреть. У нас не смотрят. Задвинул в под, закрыл заслонку, нажал розжиг. Все.

«...немного помолчало и снова застучало», — допел приемник.

Второй раз в январе. Третий в феврале. Всегда он, холеный, всегда ночью, всегда с бумажкой, у которой печать смазана. И я заметил — мешки легкие, а один раз, когда каталка дернулась на пороге, ткань съехала, и я увидел. Шею. Молодую женскую шею с темной бороздой, ровной, будто от веревки или ремня. И сережку в ухе. Живым таких сережек в морге не оставляют — снимают, описывают, кладут в пакетик. А тут — с сережкой. Второпях кто-то. Не по описи.

В груди у меня похолодело, будто печная заслонка открылась не наружу, а внутрь.

Я ведь читал газеты. Про то, что в городе за зиму пропали несколько молодых — с автовокзала, с ночных остановок. Родня искала, милиция разводила руками: ушла и ушла, взрослая. А они не ушли. Они вот. Проезжали через мои ворота. Я их сжигал. Своими руками стирал последнее доказательство того, что они вообще были на свете.

Вот тогда мне стало по-настоящему худо.

В ту февральскую ночь я не стал грузить. Отступил от каталки и сказал: «Без нормальных документов не приму. Звоните начальству». И достал телефон — блефовал, батарея села еще вечером.

Холеный не рассердился. Он улыбнулся. Так спокойно, будто ждал этого. Снял пальто, аккуратно повесил на крюк — на мой крюк, где я вешаю робу. И говорит:

«А знаешь, сколько ты уже принял? Семь. Ты соучастник, дружок. Кто ж тебе теперь поверит? Оператор, который девять раз загружал печь без бумаг».

Он был прав. В этом-то и ужас. Я уже был по локоть.

Он шагнул ко мне, и я увидел его руки вблизи — пианиста, да. С длинными сильными пальцами. И на манжете рубашки, у самого запястья — темное. Не смазанная печать. Другое.

Я попятился к печи. Печь номер два еще не остыла с вечера — я туда собственную ветошь бросил, полы протирал. Дышала жаром через щель заслонки. Триста, может, четыреста градусов внутри. Хватило бы.

«Печь на двоих хватит, — сказал он ласково, будто прочитал мои мысли. — Тебе ведь тоже когда-нибудь надо. Все там будем. Ты просто пойдешь чуть раньше остальных».

Приемник зашипел и снова поймал волну.

«Мое сердце остановилось...»

Я нащупал за спиной кочергу. Он сделал еще шаг. Свет под потолком дернулся — на кремации всегда так, печь жрет напряжение, — и в этот миг темноты я услышал, как он двинулся ко мне, легко и быстро, совсем не как холеный чиновник, а как тот, кто это уже делал. Много раз. И всегда — в темноте.

Заслонка печи номер два тихо гудела за моей спиной. Открытая.

Мездра — это изнанка. То, что остается, когда снимаешь шкуру и выворачиваешь ее мясом к себе. Пахнет она... ну, не буду врать. Смертью пахнет. Только смерть у каждого зверя своя. Лиса — кисло, с прелью. Кабан — тяжело, как из давно не открывавшегося подпола. Заяц почти ничем, оттого его и не жалко.

Про человека я тогда еще не думал.

Тридцать один год я набиваю зверье в краеведческом музее Кунгура. Это на Урале, если кто не знает: город, где под землей прячется Ледяная пещера, где Сылва течет бурая от глины, а зимой фонари на улице Гоголя качаются и поскрипывают — будто их раскачивает чья-то рука. Я люблю это место. Особенно в ноябре, когда автобусы с туристами уезжают и в залах остаемся только мы: я, облезлый медведь с молью в загривке да рысь со стеклянными глазами, которые я вставил ей сам, по одному, слюнявя пальцы.

Работа тихая. Хорошая работа для того, кто не любит болтать.

Я пью чай с чабрецом из старого термоса — не потому что вкусно, а потому что иначе запах формалина не выветривается изо рта, даже дома, даже во сне. Жена ушла еще в девяносто восьмом. Сказала: от тебя пахнет покойницкой. Я тогда обиделся. А ведь права была, чего уж.

Пал Палыч жил в соседнем подъезде. Охотник, молчун, лицо как варежка — мятое, доброе. Приносил мне шкуры по четвергам. Всегда по четвергам, всегда после восьми, когда музей закрыт и сторож дядя Витя дремлет у входа под приемник. Лису принесет, куницу, иногда рысь. Платил я ему по-божески, работал он чисто — мездру снимал так, что комар носа не подточит.

В тот четверг радио играло Наутилус. Ту самую.

«Где твои крылья, которые нравились мне?» — тянул голос из-под потолка мастерской.

Пал Палыч развернул мешковину на моем столе и сказал: «Особая. Выделай аккуратно». И ушел. Не остался, как обычно, покурить и рассказать про кабана. Просто ушел. Дверь скрипнула. Тишина.

Я склонился над шкурой.

И вот тут в груди у меня что-то дернулось — как рыба на крючке, коротко и мерзко. Потому что шкура была не звериная. Мех? Нет никакого меха. Тонкая, бледная, почти прозрачная по краю, мягкая — я таких выделывал сотни, но эта. Эта была не с четвероногого. Ни ворса, ни подшерстка. А на самом краю, у того места, где, по идее, должна быть лапа, темнела маленькая круглая родинка. С волоском.

У зверей не бывает родинок с волоском.

Я выпрямился. Сглотнул. Чабрец во рту стал горьким, как медь.

«Раньше у нас было время, — пел приемник, — теперь у нас есть дела».

Я вспомнил. Прошлой весной по городу расклеивали листовки: пропала библиотекарша с улицы Ситникова. Молодая, тихая, ходила через пустырь за гаражами — там как раз тропинка к дому Пал Палыча. Потом еще одна, летом. Продавщица из «Магнита». Про них поговорили и забыли, как у нас забывают все: посудачат на лавке и разойдутся по своим кухням.

А у Пал Палыча, вспомнил я, на кухне табурет обтянут какой-то странной светлой кожей. И абажур. И чехол на бинокль. Я все это видел, когда заходил к нему за деньгами. Видел — и не увидел. Так уж устроен человек: смотрит и не понимает, пока ему носом не ткнут.

В окне мастерской качнулась тень.

Я обернулся. Пусто. Только фонарь на Гоголя скрипит, раскачиваясь — туда-сюда, туда-сюда. Я подошел к окну. За стеклом, в темноте двора, стоял он. Пал Палыч. Смотрел на меня снизу вверх, задрав свое варежковое лицо, и не мигал. В руке — мешок. Пустой мешок, сложенный вдвое. Ровно такой, в какой помещается шкура.

Или не только шкура.

Он улыбнулся и пошел к входу. К дяде Вите, который спит. К двери, у которой изнутри нет замка — я сам просил его снять, чтобы не запираться от посетителей.

Я стоял и слушал шаги в коридоре. Медленные. Хозяйские. Он ведь знал музей не хуже меня — сколько раз приходил по четвергам.

«Где твои крылья...» — допевало радио и захрипело помехами.

На столе передо мной лежала бледная шкура с родинкой. И я вдруг понял, зачем он принес ее мне. Не выделать. Показать. Как мастер показывает мастеру — вот, гляди, чисто сработано. Оцени. Он ведь все это время искал, кому показать. Кому-то, кто поймет про мездру.

Шаги стихли у самой двери.

Я взял скальпель. Маленький, для тонкой работы. Смешно — я всю жизнь резал только мертвое.

Дверь начала открываться. Медленно. Без скрипа — он и петли смазал, заботливый.

И я вдруг поймал себя на мысли, от которой захолодило под ребрами: а ведь у меня-то родинки нет. Ни одной. Чистая кожа. Он это давно заметил, наверное. Еще когда я тянулся за деньгами и рукав задирался.

Свет мигнул.

Темнота.

Почту у нас в деревнях носят на велосипеде. Это в городе — ящики в подъезде, а тут по-другому: пенсия дедам в руки, газета «Витебские вести», открытка к празднику. Меня в трех деревнях зовут по имени-отчеству, хотя мне и сорока нет. Клавдия Петровна. Почтальонка.

Живу под Полоцком, а участок мой — три деревеньки вдоль лесной дороги: Гончары, Замошье, Липно. Между ними — километры соснового бора да ольшаника вдоль канавы. Красиво тут. Особенно по осени, когда бор стоит рыжий, воздух звонкий, и слышно, как в Замошье лает собака, хотя до Замошья три версты. Пахнет грибом, палой хвоей и дымком из печей. Я эту дорогу знаю до каждого поворота, до каждой березы. Кажется, с завязанными глазами проеду.

Матка меня все пугала в детстве. Не волком, не лешим — человеком. Был, говорила, тут давно, при Союзе еще, один. На машине ездил по этим самым дорогам. Останавливался, подвозил — баб, девчонок, кто голосовал, кто просто пешком шел. Вежливый был, улыбчивый, в дружину даже записался, порядок, вишь, наводил. А потом их находили. В посадках, в канавах. Задушенных. Долго его не могли поймать — уж больно свой, больно обычный. За чужих людей невинных чуть не посадили. Матка крестилась и говорила: «Не садись, Клава, ни к кому в машину. Хоть кто зови. Хоть сам пан Бог».

Взяли его давно. Я и не застала. Но дорога-то осталась. И бор. И канава.

Езжу с наушником. Один в ухе — так надо, чтоб машину слышать. Батька мой любил «Гражданскую оборону», от него и мне привязалось. Кручу Летова, кряхтя в горку:

«Пластмассовый мир победил, макет оказался сильней».

В тот вечер я задержалась в Липно — деду Язэпу колотый сахар отвешивала, чаю налил, разговорились. Выехала — а уж смеркается. Октябрь, темнеет рано. Бор из рыжего стал черным, и дорога между Липно и Гончарами — самый глухой кусок, три километра без единого дома.

Сзади зашуршали шины.

Машина. Старая, светлая, я в марках не разбираюсь. Поравнялась, поехала рядом, тихо-тихо, как я на велике. Стекло опустилось.

— Подвезти, хозяюшка? — Голос мягкий, приветливый. — Темно ж совсем. Велик в багажник кинем.

Я не разглядела лица толком. Кепка, улыбка. Улыбка хорошая. Слишком.

— Спасибо, я тут рядом, — говорю, а сама жму на педали.

— Да брось, какое рядом. Замерзнешь. — И едет рядом. Не отстает. — Я ж свой, деревенский. Меня тут все знают.

Все знают. Матка так и говорила: свой, всех знает.

Я молчу и кручу педали. Он едет рядом, метр в метр, и улыбается, и фары не включает, хотя темень. А в ухе у меня Летов заходится:

«...макет оказался сильней...»

Я свернула. С дороги, на тропу, куда машина не пройдет, — через мостик над канавой, в бор. Слышала за спиной, как хлопнула дверца. Как что-то тяжелое ступило на землю.

И как этот мягкий голос, уже без улыбки, ровно и буднично сказал мне в спину:

— Ну куда ты. Все равно ж одна дорога.

Я гнала велосипед по тропе, по корням, в темень, и знала: до Гончаров еще далеко, а сзади, спокойно, не торопясь, как человек, которому спешить незачем, — идут шаги.

Он и правда был свой. Он и правда знал тут все дороги.

Даже эту.

«Мосгаз» — это не только контора. Это еще и страшилка, которой в Москве пугали, наверно, всех, кто застал старые времена.

Я-то как раз из «Мосгаза». Настоящий. Слесарь газового хозяйства, тридцать лет стажа, обхожу квартиры — проверяю плиты, колонки, вентиляцию. Хожу по хрущевкам в районе Медведкова: серые пятиэтажки, дворы с тополями, ржавые качели, голубятня, которую все грозятся снести, да никак. Люблю эти дворы. Особенно зимой, когда снег ложится на бельевые веревки и из форточек тянет борщом. Захожу в подъезд, а там пахнет кошками, сыростью и чьими-то оладьями. Дом. Настоящий московский дом.

Молодежь дверь открывает с опаской, а старики — те помнят, почему.

Была в шестидесятых история. Ходил по Москве человек. Звонил в квартиры, представлялся работником газа: проверка, мол, откройте. Ему открывали — время такое, доверчивое. А он входил. И то, что он делал внутри, я пересказывать не стану. Не щадил никого, даже детей. Его в конце концов взяли, но слово осталось. Бабки до сих пор, прежде чем впустить, спрашивают через дверь: «А вы точно из газа? А то ходят тут всякие... мосгаз».

Я привык. Показываю удостоверение в щель, жду, пока разглядят.

А этой зимой началась чертовщина.

Я хожу по графику: подъезд за подъездом, этаж за этажом. И стал замечать — за мной кто-то идет. Не по пятам. Отставая на квартиру, на две. Я отработал в двенадцатой — а бабка из четырнадцатой потом жалуется: «Что ж вы, милок, дважды за день ходите? Только были». Я не был. Я в четырнадцатую в тот день не заходил.

Кто-то шел следом. И представлялся мной.

В телефоне у меня в тот день играл «Аквариум» — я под работу люблю, чтоб в наушнике что-то было. И как раз, когда до меня дошло, до чего дошло, Гребенщиков пел:

«Этот поезд в огне, и нам не на что больше жать. Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать».

Я вытащил наушник. В подъезде было тихо. Слишком. И где-то выше, этаже на пятом, тихо, вкрадчиво стукнула дверь.

Я поднялся. Медленно. Площадка пятого, две квартиры. У одной — коврик сбит в сторону, будто кто-то топтался, вытирал ноги. Долго. И дверь притворена неплотно, а из щели — знакомый запах: газ. Слабый, но есть. Кто-то приоткрутил конфорку и не поджег.

Я толкнул дверь.

В прихожей, спиной ко мне, стоял человек. В такой же синей куртке, как моя. С такой же сумкой на плече. Он наклонился к бабульке — крохотной, в халатике — и что-то ей говорил, ласково-ласково:

— ...проверочка плановая, бабуль, вы не волнуйтесь, я быстренько. Я ж из газа.

Бабулька кивала и улыбалась ему доверчиво, как ребенок.

— Я из газа, — сказал я громко.

Он не вздрогнул. Медленно, будто ждал, повернул голову. И я увидел его лицо.

Свое.

То есть — не свое, конечно. Но одет как я, стоит как я, и в руке — газовый ключ, как у меня. Только он его держал не так, как держат ключ. Он его держал так, как держат то, чем бьют.

— О, — сказал он тихо и почти обрадованно. — Коллега. Заходи. Прикрой дверь, дует.

Бабулька все улыбалась и не понимала. А в наушнике, что болтался у меня на груди, крохотно, назло всему, пел Гребенщиков — про поезд в огне, которому некуда больше бежать.

Я стоял в дверях. За мной был подъезд, лестница, двор с тополями, живая московская зима.

А он сделал ко мне шаг и мягко, по-хозяйски, потянулся закрыть за мной дверь.

Мертвых в Италии хоронят красивее, чем у нас живут. Я это понял на кладбище — там первое время и работал, когда сюда перебрался. Кипарисы, мрамор, тишина такая, что слышно, как оседает роса. Привыкаешь. Начинаешь думать о смерти спокойно, буднично, как о плохой погоде.

Звать меня Игорь. В той, прошлой жизни, был я в Питере инженером, а тут, под Флоренцией, сторожу автостоянку на холмах — за Скандиччи, где город кончается и начинаются оливы. Днем сюда заезжают туристы: сверху вид — весь Firenze как на ладони, Дуомо торчит рыжей маковкой, Арно блестит. Все фотографируют, ахают. А по ночам приезжают другие. Молодые парочки. Загонят машину подальше, под кипарис, погасят фары — и сидят. Известное дело. Место такое, укромное. Полиция не ездит, глушь.

Я им не мешаю. Пусть сидят. Мое дело — обход да будка. Термос с чаем (кофе тут на каждом углу, а я все чай вожу, с чабрецом, сам сушу — пахнет домом, Россией), радио да книжка. Радио у меня русское, через интернет ловит. В ту ночь Сплин пел, и я даже подпел тихонько: «Мое сердце остановилось, мое сердце замерло. Немного покоя, немного покоя».

Покоя. Ага.

Осень тут не наша — мягкая, золотая, с запахом прелой листвы и дыма от чьей-то печки в долине. Кипарисы стоят черными свечами. Внизу дремлет город, редкие огоньки. Красиво до слез. Я стоял у будки, пил чай и смотрел вниз — и почти забыл, где я и зачем.

Под старым кипарисом, метрах в двухстах, встала машина. Тихо подкатила, погасила фары. Внутри затеплился слабый свет — салонная лампочка. Двое. Молодые. Он и она. Я и лиц-то не разглядел, только силуэты, да музыка их долетала обрывками — итальянская, веселая.

Обычное дело.

А потом я увидел огонек.

Через поле, от дальней оливковой рощи, по мокрой траве шел человек. Медленно. С фонариком. Луч тыкался под ноги — раз, другой, — потом гас, и человек шел в темноте, и опять вспыхивал, ближе. Он не спешил. Он шел к машине под кипарисом. Прямо к ней. Спокойно, как хозяин по своему саду.

И вот тут во мне все оборвалось.

Потому что я вспомнил. Тут, на этих самых холмах, много лет назад завелся страх, о котором старики-флорентийцы и сейчас говорят вполголоса. Годами кто-то выходил по ночам к парочкам — вот к таким, что прячутся в машинах на окраинах, в оливах, у ручьев. Выходил из темноты, тихо, с оружием — маленьким, армейским, что бьет негромко, будто хлопушка. И не оставалось живых. Он приходил осенью, в новолуние, когда темно. Его так и не поймали — Il Mostro, чудовище, звали его газеты. Флоренция запирала на ночь ставни, а он все ходил по холмам с фонариком, выбирал, кто уединился подальше от людей. Кто один. Кто думал, что тут его никто не видит.

Я смотрел на огонек, и у меня отнялись ноги.

Двести метров. Поле. Забор. Мне бежать — минуты три, не меньше. А он был уже метрах в пятидесяти от машины, и парочка внутри ничего не видела: свет салона, музыка, они целовались, наверное, им было хорошо, им было тепло.

Я схватил фонарь и заорал. По-русски, по-итальянски, как попало: «Эй! Стой! Полиция!» Голос ушел в поле и утоп в тумане, будто в вату. Огонек не остановился. Наоборот — погас. Человек услышал меня и просто выключил фонарик. И пошел дальше в темноте, к машине, теперь уже быстрее.

Я бросил будку и побежал вниз по склону, через оливы, скользя на мокрой траве, падая, обдирая руки. Телефон трясущимися пальцами — 112, 112. Оператор что-то спрашивал по-итальянски, а я орал адрес, которого толком не знал: холм, кипарис, стоянка, скорее, скорее.

Сплин все пел мне в наушнике, оставшемся в ухе: «Немного покоя. Немного покоя».

Я не успел добежать. Метров сто оставалось, когда музыка в машине под кипарисом смолкла. Резко. И салонная лампочка погасла.

А потом я услышал звук. Два тихих хлопка. Как пробка из бутылки. Один. И через секунду — второй.

В поле стало совсем тихо. Даже цикады заткнулись.

Когда я, задыхаясь, доскользил до кипариса, там уже никого не было живого, о ком стоило бы говорить, и того, кто пришел, — тоже не было. Только по мокрой траве, прочь, к дальней роще, уходил, покачиваясь, огонек фонарика. Спокойный. Неторопливый. Довольный.

Полиция приехала через двадцать минут. Меня трясло так, что я не мог держать стакан воды. Они все записали, покивали. Старый карабинер, седой, посмотрел на холмы, на кипарисы, на далекий город внизу — и тихо сказал по-итальянски то, что я потом перевел дома в словаре и запомнил навсегда:

— Он вернулся. Осенью. В новолуние. Как всегда.

Я с той стоянки ушел. Уехал вообще из-под Флоренции, к морю. Но по ночам, когда не спится, я подхожу к окну и смотрю на холмы. И если где-то далеко, в оливах, вспыхивает и гаснет одинокий огонек — я закрываю ставни. На все засовы. И слушаю, как в наушнике Сплин обещает мне немного покоя.

Которого не будет.

Сторожу гаражного кооператива платят за то, чтоб он ничего не делал. Ходишь, считаешь ряды, гоняешь собак да пьяных. Скука. Но я вам так скажу: скучный сторож — живой сторож. Кому весело по ночам, тот плохо кончает.

Кооператив наш — «Сигнал» — стоит на отшибе, под Одинцовом, у самого леса. С одной стороны сосны, черные, ровные, как забор до неба. С другой — насыпь, рельсы; ночью прогромыхает товарняк, и опять тишина, ватная, лесная. Ряды железных ракушек, штук триста, крашеных суриком, и лампочка на каждом пятом столбе — половина перегорела.

Звать меня дядя Коля. Двенадцать лет тут ночую. Термос, «Прима», радио в машине — вот и вся компания. Люблю холодец: жена в банке приносит, я его на буржуйке подогрею, с горчичкой — красота. Еще люблю тишину. Раньше любил. Теперь боюсь.

Мальчишки повадились кататься у нас на великах. Днем и вечером — гоняют между рядов, до насыпи и обратно, кто быстрее. Я их гонял: не место, машины ездят. А они все равно. Пацаны, что с них взять. Лет по двенадцать, тринадцать. Свои, местные, из поселка.

В ту ночь, в октябре, лило с утра, а к полуночи прояснило, и над лесом встал такой туман, что фонари в нем плавали желтыми пятнами. Я обходил дальние ряды — те, что у самого леса, куда машины давно не ставят, все стоит заброшенное, замки ржавые.

У восемьдесят восьмого гаража лежал велосипед.

Детский. На боку, в луже. И переднее колесо — я это на всю жизнь запомнил — еще крутилось. Тихонько. Тик, тик, тик. Значит, только что бросили. Минуту назад. Две.

— Эй! — крикнул я в туман. — Кто тут? А ну домой, поздно!

Лес молчал. Только с колеса капало.

Я поднял велик. Хороший, не рухлядь. И тут понял, что радио в машине само собой запело — я приемник не выключил. Сквозь туман, издалека, тянуло Земфиру. «Хочешь солнце вместо лампы? Хочешь за окошком Ла-Манш?» Ласковый такой голос, девчачий. А следом, от чего у меня по хребту потекло: «Хочешь, я убью соседей, что мешают спать?»

И тогда я услышал стук.

Глухой. Мерный. Будто копают. Землю бьют лопатой — но не сверху, а откуда-то снизу, из-под земли. Из дальнего ряда, где восьмидесятые номера, где давно никто не ездит.

Там, в конце, за приоткрытой дверью гаража номер восемьдесят, горел свет. Тусклый, желтый, из щели.

Я пошел. Не потому что храбрый — ноги сами. В голове билось: пацан. Велосипед. Тик-тик колеса. Пацан там.

И пока шел, вспоминал то, о чем в поселке говорить не любили. Давняя беда, еще из тех лет, когда я сам был молодой. Пропадали тут мальчишки. Сядет на велик, поедет — и с концами. Искали всем миром, лес прочесывали до самой железки. А толку. Уж после, много позже, дознались: кто-то заманивал их, обещал то мотоцикл посмотреть, то в гараже что интересное, — и уводил. И держал под землей. Яму, говорили, вырыл, схрон, у самого леса. Тихий был человек, приличный, при машине. Кто ж на такого подумает. За рельсами его угодья и были.

Я дошел до восьмидесятого. Стук прекратился.

Дверь приоткрыта на ладонь. Внутри — свет, лампа-переноска на проводе качается, тени по стенам ходят. И запах. Земля, сырая земля, глубокая, как из могилы, — и еще что-то, сладковатое, от чего холодец мой к горлу подкатил.

— Есть кто? — прохрипел я.

В гараже, в дальнем углу, в полу зияла дыра. Погреб. Только глубокий не по-гаражному — оттуда тянуло стужей и чернотой, и лесенка уходила вниз, в темноту, дальше, чем свет доставал.

А рядом с дырой стояла лопата. Свежая земля на штыке. И детские кроссовки — маленькие, аккуратно, носок к носку, у края ямы поставлены. Как в прихожей. Как дома разуваются.

За спиной у меня скрипнуло.

Я обернулся — дверь. Кто-то ее толкал. Медленно, спокойно, снаружи. Я видел в щели руку — большую, спокойную руку, — и слышал дыхание. Ровное. Никуда не спешащее.

— Ты чего тут, дед, — сказал голос из-за двери. Тихий, вежливый, домашний такой голос. — Ходишь, шумишь. Иди спать. Тут работа у меня. Я мальчонке мотоцикл обещал показать. Он сам захотел. Все сами хотят.

Я не помню, как выскочил. Не помню, как добежал до будки, как запер железную дверь, как трясущимися пальцами набирал ноль-два. Помню только: пока бежал через туман, Земфира из машины пела мне вслед, ласково-ласково: «Хочешь, я убью соседей, что мешают спать».

Менты приехали через час. В гараже номер восемьдесят они нашли пустой погреб. Свежевскопанный. И лопату. И детский велосипед у входа. А кроссовок не было. И мальчика не было. И его — тоже.

Я уволился на другой день. Кооператив стоит и теперь, ходите мимо, если не верите. Только к дальним рядам, к восьмидесятым номерам, местные не суются. И великов детских там больше не слышно.

А я вот все думаю. Колесо-то крутилось. Тик, тик, тик. Значит, я на минуту опоздал. Всего на минуту. И иногда мне кажется — если б я шел чуть быстрее…

Нет. Лучше не думать. Спи, дед. Спи. Тут работа у него.

На высоте страх другой. Внизу, в городе, боятся людей, машин, долгов. А наверху боятся тишины. Она тут густая, ее будто ложкой можно черпать.

Я смотритель канатной дороги. Той самой, что тянет кабинки от центра Алматы на Кок-Тобе — на «зеленую гору», где телевышка, аттракционы, кафешки с видом на весь город. Днем тут гвалт: туристы, дети, продавцы курта, кто-то поет под домбру за деньги. А ночью аттракционы гасят, кафе закрывают, и остаемся мы: я, машинное отделение да ветер, который на высоте не гудит, а прямо разговаривает.

Зовут меня Ораз. Работаю тут четырнадцать лет. Знаю дорогу как жену: где кабина качнется на порыве, где трос на морозе поет тоненько-тоненько, будто комар над ухом. Пью зеленый чай с солью и молоком — по-нашему, по-степному, отец так пил и дед. От такого чая на высоте голова ясная и в груди тепло.

Внизу — весь Алматы. Осенью особенно красиво: город в желтых тополях, а над ним снеговые горы уже белые. Огни лежат внизу горстью углей. Я на смотровой площадке ставлю телефон на перила, включаю тихонько и смотрю. Кино в ту ночь пел: «А я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна». Наверху и правда все чужое — и небо близко, и звезды колючие. «И не вижу ни одной знакомой звезды».

Последнюю кабину я обычно поднимаю пустой, для порядку, и глушу машину. Но в ту ночь, около полуночи, с нижней станции пришел сигнал: кто-то встал в кабину внизу. Один человек. Сел и едет наверх.

Странно. Внизу в это время сторож, он никого не должен пускать. Я нажал связь — треск, ничего. Ветер рвал провода. А кабина уже поползла вверх, я видел ее огонек, как он выплывает из черной пустоты снизу, качается, приближается.

И тут я вспомнил. Не хотел, а вспомнил.

Было это давно, еще при отце. По городу тогда ходила жуть, от которой запирали двери на все засовы. Пропадали женщины — вечером выйдет за хлебом, к воде, в гости — и нет ее. Милиция сбилась с ног. А народ шептал про него всякое, страшное: будто человек тот жил недалеко от воды, за городом; будто делал с пропавшими такое, что и вслух нельзя; и будто улыбка у него была особая — во рту блестело железо. «Железный», его так и звали в подворотнях, шепотом. Мальчишкой я думал — сказка, бабкины страшилки, чтоб домой к темноте бежали.

Кабина подползала. Огонек вырос, качнулся у самой станции. Внутри сидел человек. Мужчина. Обычный — куртка, темная шапка. Сидел спокойно, руки на коленях, смотрел на меня через стекло снизу вверх и ждал, пока причалит.

Кабина мягко вошла в станцию. Я по привычке потянул рычаг, придержал, чтобы не стукнуло. Дверца поехала вбок.

— Закрыто уже, — сказал я, и голос сел. — Наверху ничего нет. Спускаться надо.

Он не встал. Улыбнулся.

И во рту у него блеснул металл. Два зуба, спереди, стальные — так в старину коронки ставили, дешевые, из нержавейки. Блеснули в свете станционной лампы холодно, как ножи.

— Красиво тут у тебя, — сказал он тихо, ласково. — Весь город видно. Все огоньки. Я люблю сверху смотреть, кто где живет. Где свет горит — там кто-то один остался. Понимаешь?

В груди у меня сжалось так, что чай к горлу подкатил.

— Спускаемся, — повторил я и потянулся к рычагу, чтоб отправить кабину вниз, вместе с ним, обратно, лишь бы обратно.

— Да ты не бойся, — он все улыбался этим железом. — Я по-доброму. Посидим, чаю нальешь. У тебя ж чай с солью, я слышу, пахнет. Хороший чай. Мне мать такой варила. Давно.

Откуда он знал про чай.

Я рванул рычаг. Машина взвыла, кабина дернулась — и он в последний миг успел выйти. Спрыгнул на площадку, ко мне, легкий, как кошка. И пустая кабина уползла в темноту вниз, качаясь, унося его шанс уехать.

Теперь мы стояли на горе вдвоем. Он, я и ветер.

— Ну вот, — сказал он и вздохнул, будто с облегчением. — Теперь никто не помешает. Люблю, когда высоко и тихо. Внизу услышат — а тут кто ж услышит.

Я побежал. Не к аттракционам, не в кафе — там все заперто. Я побежал к машинному отделению, там дверь железная, там телефон проводной. Слышал за спиной его шаги — не торопливые, спокойные, будто он и не гнался, а знал: спешить некуда. Спокойный такой звук. Хуже крика.

Я успел. Захлопнул дверь, накинул засов. И в проводной телефон, который на горе один и работал, орал сторожу вниз, чтоб вызывал наряд, чтоб гнали машину.

Он не ломился. Он стоял под дверью и говорил — тихо, ласково, всю ночь.

Про огоньки внизу. Про то, где кто один остался. Про чай, который варила ему мать. Про воду за городом, где хорошо и никого нет.

Милиция приехала под утро. Никого не нашли. Только на смотровой площадке, на инее, — след. Один. Будто человек сел на перила лицом к городу и долго-долго смотрел вниз, на гаснущие огни. На тех, кто остался один.

Я с той горы ушел. А Кино мне теперь на любой высоте одно поет: «Обернулся — и не смог разглядеть следы».

Ночного заправщика выдает не форма и не запах солярки. Выдает привычка: я машины узнаю по звуку раньше, чем увижу.

У одних мотор скребет, будто камни в ведре ворочают. У других мурлычет, сыто. Есть фары честные — светят и светят. А есть, знаете, с прищуром: подъедет такая на дальнем свете, притухнет — и стоит, смотрит. Не на колонку смотрит. На тебя.

Семь лет я стою в ночную на этой АЗС. Трасса М3, между Витебском и глушью, где деревни называются так, что городской язык сломает: Копти, Шумилино, Оболь. Днем тут поток, фуры, дачники. А после полуночи — пусто, как в брошенном доме. Только я, керосиновый свет над колонками, кофе из автомата (дрянь кофе, но горячий) и радио.

Радио — это святое. Без него ночью с ума сойдешь. У меня старая «Океан» на подоконнике, ловит одну волну, и ту через раз. В ту ночь сквозь треск пробилось ДДТ, и я даже кофе отставил. «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами». За стеклом лило так, что дорога расплылась в масляные полосы. «В лужах разлетаются птицы с облаками». Ну прямо про меня, думаю. Про мою будку, про мою осень.

Женщина появилась под козырьком автобусной остановки часов около двух. Остановка та — метров двести от меня, через дорогу, ржавая, ветром ее насквозь продувает. Автобусов там ночью не бывает, все это знают. А она стояла. В светлом платке, прижав к себе сумку, и смотрела на трассу — ждала попутку. Обычное дело в наших краях. Девчонки с фабрики, доярки, кто со смены, кто к матери в соседний район. Ловят машину, садятся к первому встречному. А куда деваться, автобус один в сутки.

Первый раз красные «Жигули» проехали в половине первого. Я и внимания не обратил. Красная «копейка», грязная по самые стекла, каких на трассе сотни.

Второй раз — через полчаса. Уже с той стороны. Медленно так, будто искал что.

А в третий раз он подъехал к колонкам ко мне.

Опустил стекло. Человек как человек — лет сорока, кепка, лицо простое, доброе даже. Улыбнулся.

— На двадцать зальешь? — говорит. — Девяносто второго.

Я залил. А он не уезжает. Сидит, курит, смотрит через дорогу — туда, на остановку, на женщину в платке. И меня будто не замечает.

— Сыро сегодня, — говорю я, чтоб не молчать.

— Сыро, — соглашается он ласково. И, кивнув на остановку: — Стоит вон, мокнет. Не дело это. Подвезу, мне по пути.

Вот тут у меня под ребрами протянуло холодом. Не знаю почему. Слова добрые, лицо доброе. А по хребту — мороз.

Потому что я вспомнил, о чем весь год шептались на трассе. Дальнобойщики, гаишники, бабки на переездах. Что вдоль этой самой дороги, от Витебска и дальше, который год пропадают женщины. Сядет такая к попутке — и все, нет ее. Ни в реке, ни в лесополосе долго не находят. А кого нашли — тех задушили. И машина, говорили, у него будто бы красная. И самое страшное: за эти смерти уже успели человека расстрелять. Не того. Совсем не того — тот на зоне сгинул безвинно, а этот, настоящий, все катается. Спокойный. По пути ему.

— Может, милицию вызвать? — брякнул я. Сам не знаю, зачем. — Одна, ночью, мало ли…

Он перевел на меня глаза. Медленно. И улыбка с лица не сошла, только в глазах ее не стало.

— А чего милицию, — говорит тихо. — Я ж по-доброму. Довезу до дома. Ты, парень, свою колонку стереги. Тут по ночам всякое ходит.

Завел мотор. И покатил через дорогу — к остановке.

Я смотрел, как красные «Жигули» подрулили к козырьку. Как открылась дверца. Как женщина нагнулась к окну — спорила, кажется, качала головой. Дождь хлестал по стеклу моей будки, «Океан» хрипел: «Осень, я давно с тобою не был». Я схватил телефон — а он в такую грозу не ловил, ни одной палки.

Женщина села в машину.

Красные огни мигнули и ушли в темноту, в сторону Оболи, где нет ни фонарей, ни постов, одни поля до самого горизонта.

Я звонил в милицию сорок минут, пока пробился. Приняли вяло: мало ли, села к знакомому. Номер? Не разглядел я номер, грязный весь. Приметы? Красная «копейка», кепка, лицо доброе. Таких, сказали, полстраны.

Под утро дождь стих. И красные «Жигули» проехали мимо АЗС еще раз — обратно, в сторону города.

Один. Без женщины. Чистый уже, вымытый дождем до блеска.

Он притормозил напротив моей будки. Опустил стекло. И — я до сих пор это вижу, стоит закрыть глаза, — приветливо мне кивнул. Как старому знакомому. Как человек, у которого просто была работа, и он ее сделал.

А потом уехал. И «Океан» на подоконнике в последний раз, сквозь треск, прохрипел мне про плачущее небо под ногами.

Я в ту ночь уволился. Но вы не думайте, что это помогло. Красные фары мне и теперь снятся. И спокойный голос: «Тут по ночам всякое ходит».

Пианино врет честнее людей. Человек соврет — и не покраснеет, а инструмент, если фальшивит, стонет об этом на весь дом. Двадцать три года я слушаю эти стоны.

Слух у меня собачий. Не в обиду собакам — просто иначе не объяснишь. Захожу в квартиру, еще пальто не снял, а уже знаю: «ре» во второй октаве село на четверть тона, левый демпфер западает, и где-то в басах завелась дребезжащая струна. Люди думают, настройщик — это который «дзынь-дзынь» ключиком. Нет. Настройщик — это который слушает тишину между нотами. Там все и живет.

Зовут меня Аркадий Львович. Чай не пью — от чая руки ходят ходуном, а мне нужны спокойные пальцы. Ношу с собой термос с теплой водой и маленькую баночку меда, липового, с дачи покойной сестры. Ложку меда в воду — и порядок. Странная привычка. Ну и пусть странная.

Работаю поздно, потому что днем в домах ад: телевизоры, перфораторы, дети орут. А мне нужна церковная гулкая пустота. Клиенты привыкли. «Аркадий Львович придет после десяти» — это как расписание электрички, все знают.

В тот декабрь меня вызвали в старый дом на Госпитальном валу, в Лефортово. Знаете эти дома — потолки под четыре метра, лепнина в трещинах, лестница пахнет кошками и столетней пылью. Квартира стояла пустая: хозяева уехали, наследство, продают вместе с роялем. Меня попросили привести инструмент в порядок к показу. Ключ оставили под ковриком. Люблю такие заказы. Никто над душой.

«Бехштейн», старый, довоенный. Красавец, хоть и запущенный. Я снял пальто, поставил термос на табурет, откинул крышку. И утонул.

Вы не представляете, что это — остаться наедине с хорошим роялем в пустом доме зимой. За окном валит снег, фонарь качается, по стенам ходят синие тени. А ты сидишь и по одной струне возвращаешь мертвому телу голос. Я включил на телефоне негромко, как всегда, старое. «С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде». Наутилус. «И Андрей доставал из воды пескарей, а Спаситель — погибших людей». Хорошая песня для пустой квартиры. Спокойная.

Первый звонок в дверь я почти не услышал. Молоточек как раз лег на струну, и звук растаял.

Второй — услышал.

Я замер. Пальцы над клавишами. В квартире, которую продают, где никто не живет, поздним вечером — кто?

— Кто там? — крикнул я, и голос вышел не мой, а какой-то чужой, тонкий.

— Газовая служба, — ответили из-за двери. Спокойно так, буднично. — Плановая проверка. Утечка по стояку, откройте.

Вот тут в груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

Потому что газовщиков сюда не вызывали. Потому что квартира пустая, и по стояку проверять некому. А еще — потому что в этом самом районе с ноября ходила беда. Об этом на лестнице шептались старухи, об этом писали в подъездных чатах. Некто представлялся то газовщиком, то из ЖЭКа, звонил вечерами в квартиры, где, как он высматривал заранее, оставались одни. Двоих уже увезли. Про третьего говорили только шепотом и крестились.

Милиция — простите, полиция — просила не открывать чужим. Никому. Ни за что.

— У меня все в порядке с газом, — сказал я в дверь. — Приходите завтра, с хозяевами.

Тишина. Долгая. Я слышал, как за дверью дышат. Спокойно, ровно, будто человек никуда не спешит. Будто у него вся ночь впереди.

— Так вы ж тут не живете, — сказал голос ласково. — Я смотрел. Свет один вечер горит, второй. Настройщик, что ли? Слышно вас со двора. Хорошо играете.

В горле у меня пересохло. Он стоял под окнами. Он слушал. Он ждал, пока я останусь один.

Я на цыпочках отошел от двери. Телефон — в кармане пальто, а пальто на вешалке у самой двери. Дурак. Старый дурак. Я стоял в трех метрах от него, только доски двери между нами, и не мог даже вызвать помощь.

Наутилус все пел из телефона на табурете: «Спокойно, Андрей, никакого секрета здесь нет».

— Открывать не хотите? — вздохнул голос. Без злобы. Устало, как сантехник в конце смены. — Ну и не надо. Я подожду. Я умею ждать, у меня работа такая.

Щелкнуло. Я узнал этот звук — так щелкает язычок замка в старых советских дверях, когда его пробуют снаружи ключом. Или отмычкой.

Я сделал единственное, что придумал. Сел за рояль. И заиграл — громко, во всю силу, так, чтобы весь двор, весь дом, все спящие старухи услышали: тут не спят, тут человек, тут живой. Гаммы, аккорды, что попало под руки, лишь бы громче.

За стеной кто-то забарабанил в ответ: «Уймись, ночь на дворе!» — и я едва не заплакал от этого злого голоса. Живой. Еще один живой.

Щелчок в двери прекратился.

Я играл, пока не заныли запястья. Играл, пока в окне не начало сереть. А потом набрался духу, схватил пальто, телефон, выскочил на лестницу.

На площадке было пусто. Только на подоконнике, на пыли, кто-то пальцем вывел одну ноту. Ту самую — «ре». Мою севшую «ре» из второй октавы.

Откуда он знал.

Квартиру ту я так и не дозвался достроить. Отказался, вернул задаток. А по ночам, когда сажусь к чужому роялю в пустом доме, все жду: сейчас, между двумя нотами, в гулкой этой тишине — звонок в дверь. И спокойный, будничный голос:

— Газовая служба. Откройте. Я подожду, у меня работа такая.

Больницу закрыли еще при Союзе, а забыть так и не смогли.

Она стоит в предгорьях Заилийского Алатау, выше Медеу, там, где город кончается и начинаются яблоневые сады — тот самый апорт, огромные красные яблоки, которыми когда-то славилась Алма-Ата. Дорога туда — серпантин через урючные рощи, вдоль арыков, что журчат даже зимой. Пахнет талой водой с гор, дымком, прелой листвой. Красиво так, что сердце щемит. Днем.

Ночью красота выключается, как лампа.

Меня взяли сторожем по объявлению. Ставка — слезы, но мне после развода было все равно где: лишь бы одному, лишь бы тихо. Вагончик у ворот, буржуйка, чайник, лепешки из тандыра, что беру внизу у тети Розы на углу. Люблю крепкий чай с молоком и солью, по-казахски, и урюк сушеный горстями — привычка с детства, дед приучил.

Сменщик, старый казах Ораз-ага, вводя меня, был немногословен.

— Корпуса обходишь раз, в полночь. Больше не лезь. Медь тащат — пусть тащат, не твое, не платят тебе за медь. — Он помолчал. — И одно. Услышишь ночью в столовой звон — ложкой по миске, — сиди в вагончике. Не ходи. Понял?

— Крысы?

— Не крысы, — сказал он и посмотрел на горы. — Тут в восемьдесят девятом одного держали. Особого. Буйного отделения. Врачи сказали — не человек, зверь. У него зубы были железные, свои сгнили, вставили стальные, и он ими... — Ораз-ага не договорил. — Его признали невменяемым. Заперли сюда. А он ушел. Просто ушел однажды, замки целые, решетка целая, а его нет. Не нашли. Ни тогда, ни после.

— Тридцать лет прошло. Помер давно.

— Такие не мрут, — сказал старик. — Такие ждут. Он голодный был всегда. Он и сейчас голодный.

Первые ночи — тишина. Ветер в тополях, вода в арыках, шакал где-то тявкнет. Я привык. Обходил корпуса с фонарем: облупленные стены, ржавые кровати, на полу — истории болезни, размокшие, безымянные. Жутковато, но терпимо.

На пятую ночь я услышал звон.

Из главного корпуса, из столовой на первом этаже. Ритмичный, терпеливый: тук-тук-тук. Ложка о железную миску. Так стучит тот, кто очень давно ждет еды и знает, что она придет.

Я сидел в вагончике, как учили. Врубил приемник — старую «Океан», чтоб не слышать. Ловилось «Ретро», пел Бутусов.

«Скованные одной цепью, / Связанные одной целью...»

Звон не прекращался. Наоборот — приближался. Он вышел из столовой. Он шел по коридору к выходу. Тук. Тук. Тук. И между ударами — влажный такой лязг, будто кто-то смыкает металлические челюсти.

«Круговая порука мажет как копоть...»

Я выключил приемник. Тишина. И в тишине — под самой дверью вагончика — тук.

Один раз. И все.

Я до утра не двигался. На рассвете вышел. У порога, на утоптанном снегу, лежала железная миска. Пустая. Отскобленная дочиста, до блеска, будто ее вылизали. А в грязи вокруг — следы. Босые. Огромные. И между ними — ровные глубокие царапины, парами, будто кто-то на ходу чиркал по земле железными зубами, пробуя ее на вкус.

Ораз-ага, когда я ему рассказал по телефону, долго молчал.

— Он тебя нашел, — сказал наконец. — Плохо. Он теперь знает, где ты. Он терпеливый, но раз попробовал место — вернется. Уходи, сынок. Прямо сегодня уходи.

Я не ушел. Дурак. Куда мне идти, да и жутко признать, что бежишь от сказки.

Сегодня седьмая ночь.

Я пишу это в вагончике. Буржуйка гудит, чай остыл. Час назад в горах пропала связь. Полчаса назад в столовой снова начался звон — тук, тук, тук, терпеливо, ласково.

А десять минут назад он прекратился.

В горах воет ветер. В арыке журчит вода. И под дверью вагончика кто-то стоит — я вижу тень в щели, длинную, неподвижную, — и тихо, вежливо, металлом об металл, скребет.

Он голоден.

Он просит, чтобы я открыл.

Старую гостиницу «Каспий» купец построил в девяностых.

В тех, других девяностых — позапрошлого века. И построил странно.

Астрахань — город воды. Каналы, ерики, мосты, Волга под боком, дельта рукавами. Летом тут парит, как в бане, комар звенит тучей, с рыбного рынка на Больших Исадах тянет воблой и тиной, арбузы горами, черные от солнца грузчики катают их, как ядра. Гостиница стояла в старом центре, у Кремля, на тихой улочке за Никольскими воротами, где купеческие особняки кренились фасадами, лепнина осыпалась, а в подворотнях дремали коты, разморенные жарой.

Купец, что строил «Каспий», слыл человеком богатым и нелюдимым. Дом вышел ему под стать. Коридоры заворачивали не туда. Одна лестница вела на этаж, которого не было в плане, — Валентина сама считала окна с улицы, выходило четыре, а этажей насчитывалось будто пять. В номере семь окно смотрело в глухой кирпич. Была дверь в конце левого крыла — дубовая, тяжелая, с медной ручкой, — и открывалась она в стену. Просто в стену. Кладка, старая, вросшая, будто дверь эту навесили, чтоб что-то за ней держать.

Валентина работала здесь ночным администратором двенадцать лет.

Знала все капризы дома. И главный тоже знала — только себе не говорила словами.

Некоторые гости, что заезжали поздно, за полночь, наутро не выезжали. В книге запись оставалась: фамилия, номер, ключ сдан — нет, не сдан. А самих — нет. Ни в номере, ни в городе, ни нигде. Багаж иногда стоял. Чашка недопитого чая. А человек — как вода в песок. Валентина списывала: съехал по-тихому, не заплатив, бывает. Двенадцать лет списывала.

Пила она чай с чабрецом и мятой, местный, степной, ела вяленую воблу под сериал в телефоне, держала на стойке радиоприемник — за компанию, ночи длинные. В ту ночь радио сквозь помехи поймало старое, женское, с надрывом:

«Хочешь сладких апельсинов?
Хочешь вслух рассказов длинных?
Хочешь, я убью соседей,
что мешают спать?»

Заехал он в час ночи. Немолодой, тихий, в шляпе. Попросил, представьте, седьмой — тот самый, с окном в кирпич. «Мне тишину, — сказал, улыбаясь. — Люблю, когда стена. Спится крепче». Валентина отдала ключ. Рука у него была холодная и очень сухая.

В два часа сверху застучало. Ритмично. Из левого крыла — оттуда, где дверь в стену.

В три — по внутреннему телефону с седьмого позвонили. Валентина сняла трубку. Тишина. Долгая. А потом — не голос, а вода. Плеск. Будто в номере, где нет ни ванной, ни крана, кто-то медленно, тяжело двигался в воде.

Она пошла проверить. Дура, конечно. Двенадцать лет не ходила — а тут пошла.

Лестница вывела ее не на второй, а на тот самый этаж, которого нет. Коридор незнакомый, узкий, воздух густой, стены сырые, и по ним — течет. Не вода. Что-то темнее. И запах — не воблы, не тины, другой, сладкий, тяжелый, застоявшийся. По стенам шли двери. Без номеров. И из-под каждой — сочилось.

В конце коридора дубовая дверь была открыта.

Та, что вела в стену. Только теперь за ней не стена была — темнота, уходящая вниз, крутая, как горло, и оттуда, снизу, тянуло холодом склепа и слышался тихий, довольный плеск. Купец строил дом, чтобы что-то держать. И дом держал. Кормил. Двенадцать лет она сама сдавала ему ключи от поздних, одиноких, тех, кого никто не хватится.

Позади скрипнуло.

Валентина обернулась. В другом конце коридора стоял он — гость из седьмого. Без шляпы. И улыбался все так же, тихо, ласково. Только теперь она видела, что улыбка не сходит с его лица не потому, что он веселый.

— А вы, Валентина Петровна, — сказал он мягко, и голос был влажный, — так и не вышли отсюда. Еще двенадцать лет назад. Помните? Ключи-то вам кто дал в первую ночь?

Она вспомнила.

Вспомнила свою первую смену. И сухую холодную руку, что протянула ей ключ от стойки. И как радио тогда играло то же самое, про соседей, что мешают спать.

За спиной, из двери, ведущей в стену, поднималась вода.

А в книге на стойке, внизу, в графе «выезд» напротив ее фамилии двенадцать лет стоял прочерк.

Настройщик слышит рояль как человека.

У каждого — свой голос, своя болезнь. Один хрипит простуженным басом. Другой врет в верхах, будто у него зубы шатаются. Третий держится молодцом, а копнешь молоточки — а там моль, труха, войлок съеден, и красивый снаружи инструмент внутри давно мертв. Илья про людей думал так же. Профессия испортила. На улице он слушал не что говорят, а как — фальшиво или чисто, — и почти всегда фальшиво.

Этот рояль, в квартире на набережной канала Грибоедова, хрипел и врал одновременно. Старый «Беккер», дореволюционный, простуженный сыростью петербургских стен, забытый. Такие стоят по коммуналкам Коломны десятилетиями — как мебель, как совесть, к которой не подходят.

Пришел он вечером, как условились. Ноябрь, темень с четырех, фонари в желтой мороси, вода в канале черная и стоит, будто застыла. Свернул с Сенной, мимо доходников с облупленными атлантами, в подворотню, в двор-колодец, где неба — квадратик, а внизу вечные сумерки. Черная лестница пахла котами, сыростью и жареным луком из-за чьих-то дверей. Он поднялся на четвертый, отпер оставленным ключом.

Хозяев не было.

На крышке рояля — конверт с деньгами и записка: «Настройте, пожалуйста, уйду поздно. Спасибо». А ниже — другой рукой, торопливой, вкось: «Не переставайте играть до полуночи. Что бы ни услышали. Это важно».

Илья хмыкнул. Чудят люди.

Он разложил инструмент — камертон, ключи, клинья, — взял «ля», чистое, эталонное, четыреста сорок герц, звенящее вечностью. Работа пошла. За окном стоял мертвый двор-колодец. Где-то далеко, этажом ниже или выше, играло радио, и сквозь стены пробивалось знакомое:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками,
осень, я давно с тобою не был…»

В городе третий месяц было неспокойно. В газетах — про «того, что приходит в тишину». Странный убийца. Не грабил, не искал наживы — входил в дома по ночам, где было тихо и темно, и уходил, оставляя тишину уже навсегда. А недавно в редакцию пришло письмо. Кривым почерком. Убийца обещал: в такую-то ночь он пройдет по городу, и всякий дом, где будет звучать музыка, живая музыка, он минует. А где смолкнет — войдет.

Газету с этим письмом Илья, между прочим, видел здесь же — на столике, аккуратно вырезанную, подчеркнутую. Хозяин, видать, из пугливых.

К одиннадцати рояль запел. Илья для проверки прошелся по клавишам — гаммы, арпеджио, потом, для души, что-то простое, ту самую, про осень. «Беккер» отвечал уже чисто, тепло, будто ожил, будто поблагодарил.

И тогда в квартире стало на одного человека больше.

Он не услышал шагов. Он почувствовал — как чувствуешь чужое дыхание затылком. Из темного коридора, из глубины квартиры, где он был уверен, что никого нет, тянуло холодом и чем-то железным. Половица скрипнула. Одна. Осторожно.

Руки у Ильи заледенели над клавишами.

«Не переставайте играть до полуночи. Что бы ни услышали».

Он заиграл. Громче. Ту же осень, по кругу, потому что рук уже не слушались пальцы, а эта мелодия жила в них сама. За спиной, в темноте коридора, кто-то стоял и слушал. Илья это знал так же точно, как знал фальшь. Оно не подходило. Оно ждало паузы. Одной паузы — чтобы шагнуть.

Стрелка на его карманных приближалась к двенадцати мучительно медленно. Пот заливал глаза. Пальцы сбивались, и на каждом сбое, на каждой доле тишины, — в коридоре чуть сдвигалось. Ближе. «Играй, — сказал он себе. — Играй, не останавливайся, это все, что тебя держит».

«…доползем ли, долетим ли до ответа:
что же будет с Родиной и с нами…»

Без трех минут полночь у него свело правую кисть. Судорогой. Намертво.

Мелодия дрогнула. Оборвалась на полутакте.

Тишина.

И в этой тишине — с огромным облегчением, будто только этого и ждало полгода, — за спиной у него шагнули.

Раз.

Два.