Печь номер два не остывает

Человек горит быстрее, чем вам кажется. Полтора часа при девятистах градусах — и от взрослого мужчины остается килограмма два серого, вроде золы из мангала, только тяжелее. Потом это еще мелют в кремуляторе, чтоб родня не пугалась. Я к этому привык. За девять лет привыкаешь ко всему, честное слово.

Страшно не мертвым. Мертвые смирные.

Страшно тем, кто их привозит.

Я работаю ночным оператором на Широкореченском — это на западной окраине Екатеринбурга, за кольцевой, там где лес подступает к самому забору и зимой заметает подъездную дорогу так, что катафалк буксует. Смена с восьми вечера до восьми утра. Один. Я, две печи и картотека.

Пью я всякую дрянь — растворимый «три-в-одном» из пакетика, хотя ненавижу его сладкую химозную гадость. Просто нормальный кофе тут негде взять, а не спать надо как-то. Держу старый «Океан», ловлю на нем ночью «Ретро FM». И собираю спичечные коробки — глупая привычка, с детства. У печи, которая жрет огонь, коллекционировать спички. Ирония, да.

Мертвых привозят днем, по-человечески, с бумагами. Ночью — не должны. Ночью печь холодная, я мою полы, слушаю приемник, дремлю.

Но в ту зиму приезжать стали ночью.

Первый раз — в декабре. Постучали в железные ворота. Микроавтобус без надписей. Вышел человек в дорогом пальто, лицо холеное, руки как у пианиста, и говорит спокойно: «Невостребованный. Из морга, по разнарядке. Вот направление». Бумажка была. Печать была. Только печать какая-то не наша, смазанная. Я тогда подумал — ну, бывает, бардак, зима, документы догонят.

Я загрузил. Печь загудела. По радио как раз играл Сплин.

«Мое сердце остановилось, — пел Васильев, — мое сердце замерло...»

Мешок на каталке был легкий. Слишком легкий и слишком короткий для взрослого. Я не стал смотреть. У нас не смотрят. Задвинул в под, закрыл заслонку, нажал розжиг. Все.

«...немного помолчало и снова застучало», — допел приемник.

Второй раз в январе. Третий в феврале. Всегда он, холеный, всегда ночью, всегда с бумажкой, у которой печать смазана. И я заметил — мешки легкие, а один раз, когда каталка дернулась на пороге, ткань съехала, и я увидел. Шею. Молодую женскую шею с темной бороздой, ровной, будто от веревки или ремня. И сережку в ухе. Живым таких сережек в морге не оставляют — снимают, описывают, кладут в пакетик. А тут — с сережкой. Второпях кто-то. Не по описи.

В груди у меня похолодело, будто печная заслонка открылась не наружу, а внутрь.

Я ведь читал газеты. Про то, что в городе за зиму пропали несколько молодых — с автовокзала, с ночных остановок. Родня искала, милиция разводила руками: ушла и ушла, взрослая. А они не ушли. Они вот. Проезжали через мои ворота. Я их сжигал. Своими руками стирал последнее доказательство того, что они вообще были на свете.

Вот тогда мне стало по-настоящему худо.

В ту февральскую ночь я не стал грузить. Отступил от каталки и сказал: «Без нормальных документов не приму. Звоните начальству». И достал телефон — блефовал, батарея села еще вечером.

Холеный не рассердился. Он улыбнулся. Так спокойно, будто ждал этого. Снял пальто, аккуратно повесил на крюк — на мой крюк, где я вешаю робу. И говорит:

«А знаешь, сколько ты уже принял? Семь. Ты соучастник, дружок. Кто ж тебе теперь поверит? Оператор, который девять раз загружал печь без бумаг».

Он был прав. В этом-то и ужас. Я уже был по локоть.

Он шагнул ко мне, и я увидел его руки вблизи — пианиста, да. С длинными сильными пальцами. И на манжете рубашки, у самого запястья — темное. Не смазанная печать. Другое.

Я попятился к печи. Печь номер два еще не остыла с вечера — я туда собственную ветошь бросил, полы протирал. Дышала жаром через щель заслонки. Триста, может, четыреста градусов внутри. Хватило бы.

«Печь на двоих хватит, — сказал он ласково, будто прочитал мои мысли. — Тебе ведь тоже когда-нибудь надо. Все там будем. Ты просто пойдешь чуть раньше остальных».

Приемник зашипел и снова поймал волну.

«Мое сердце остановилось...»

Я нащупал за спиной кочергу. Он сделал еще шаг. Свет под потолком дернулся — на кремации всегда так, печь жрет напряжение, — и в этот миг темноты я услышал, как он двинулся ко мне, легко и быстро, совсем не как холеный чиновник, а как тот, кто это уже делал. Много раз. И всегда — в темноте.

Заслонка печи номер два тихо гудела за моей спиной. Открытая.