Я тоже из газа

«Мосгаз» — это не только контора. Это еще и страшилка, которой в Москве пугали, наверно, всех, кто застал старые времена.

Я-то как раз из «Мосгаза». Настоящий. Слесарь газового хозяйства, тридцать лет стажа, обхожу квартиры — проверяю плиты, колонки, вентиляцию. Хожу по хрущевкам в районе Медведкова: серые пятиэтажки, дворы с тополями, ржавые качели, голубятня, которую все грозятся снести, да никак. Люблю эти дворы. Особенно зимой, когда снег ложится на бельевые веревки и из форточек тянет борщом. Захожу в подъезд, а там пахнет кошками, сыростью и чьими-то оладьями. Дом. Настоящий московский дом.

Молодежь дверь открывает с опаской, а старики — те помнят, почему.

Была в шестидесятых история. Ходил по Москве человек. Звонил в квартиры, представлялся работником газа: проверка, мол, откройте. Ему открывали — время такое, доверчивое. А он входил. И то, что он делал внутри, я пересказывать не стану. Не щадил никого, даже детей. Его в конце концов взяли, но слово осталось. Бабки до сих пор, прежде чем впустить, спрашивают через дверь: «А вы точно из газа? А то ходят тут всякие... мосгаз».

Я привык. Показываю удостоверение в щель, жду, пока разглядят.

А этой зимой началась чертовщина.

Я хожу по графику: подъезд за подъездом, этаж за этажом. И стал замечать — за мной кто-то идет. Не по пятам. Отставая на квартиру, на две. Я отработал в двенадцатой — а бабка из четырнадцатой потом жалуется: «Что ж вы, милок, дважды за день ходите? Только были». Я не был. Я в четырнадцатую в тот день не заходил.

Кто-то шел следом. И представлялся мной.

В телефоне у меня в тот день играл «Аквариум» — я под работу люблю, чтоб в наушнике что-то было. И как раз, когда до меня дошло, до чего дошло, Гребенщиков пел:

«Этот поезд в огне, и нам не на что больше жать. Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать».

Я вытащил наушник. В подъезде было тихо. Слишком. И где-то выше, этаже на пятом, тихо, вкрадчиво стукнула дверь.

Я поднялся. Медленно. Площадка пятого, две квартиры. У одной — коврик сбит в сторону, будто кто-то топтался, вытирал ноги. Долго. И дверь притворена неплотно, а из щели — знакомый запах: газ. Слабый, но есть. Кто-то приоткрутил конфорку и не поджег.

Я толкнул дверь.

В прихожей, спиной ко мне, стоял человек. В такой же синей куртке, как моя. С такой же сумкой на плече. Он наклонился к бабульке — крохотной, в халатике — и что-то ей говорил, ласково-ласково:

— ...проверочка плановая, бабуль, вы не волнуйтесь, я быстренько. Я ж из газа.

Бабулька кивала и улыбалась ему доверчиво, как ребенок.

— Я из газа, — сказал я громко.

Он не вздрогнул. Медленно, будто ждал, повернул голову. И я увидел его лицо.

Свое.

То есть — не свое, конечно. Но одет как я, стоит как я, и в руке — газовый ключ, как у меня. Только он его держал не так, как держат ключ. Он его держал так, как держат то, чем бьют.

— О, — сказал он тихо и почти обрадованно. — Коллега. Заходи. Прикрой дверь, дует.

Бабулька все улыбалась и не понимала. А в наушнике, что болтался у меня на груди, крохотно, назло всему, пел Гребенщиков — про поезд в огне, которому некуда больше бежать.

Я стоял в дверях. За мной был подъезд, лестница, двор с тополями, живая московская зима.

А он сделал ко мне шаг и мягко, по-хозяйски, потянулся закрыть за мной дверь.