Лента контента

Сторожить оливковую рощу под Флоренцией — работа для того, кому нечего терять и некуда спешить. Я как раз такой. Русский, немолодой, приехал сюда бог знает как и бог знает зачем, осел при вилле в холмах над Скандиччи. Хозяин-итальянец платит наличными и вопросов не задает. Мне подходит.

Ночи тут долгие, теплые, пахнут нагретой землей и дымком. Внизу дрожат огни Флоренции — Дуомо подсвечен, купол висит в темноте, как половинка луны, что скатилась и застряла между холмов. Красиво до неловкости. Я сижу на террасе виллы, курю и смотрю. Курю много. В кармане всегда пачка — местные, крепкие, дерут горло, но мне так и надо, чтоб драло.

У меня чемодан кассет — единственное, что привез с той стороны. «Романтик» на батарейках, и я по кругу гоняю то, что дома слушал. Ночью, тихо, чтоб только мне:

«Но если есть в кармане пачка сигарет,
значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…»

Смешно. У меня и вправду только пачка сигарет да старый Цой. Больше ничего. Значит, по этой арифметике, все не так уж плохо.

К роще ведет проселок — белая грунтовка между кипарисов. Днем по ней ходят с корзинами, а ночью приезжают машины. Пары. Молодые, из города; спрячут «Фиат» под старой оливой, погасят фары — и сидят. Целуются, прячутся от чужих глаз, от родителей, от жен. Флоренция — город тесный, глазастый, а холмы — темные, укромные. Я их не гоняю. Пусть их. Мне-то что.

Только с некоторых пор в этих холмах завелся еще один любитель ночных парочек. И он приходит не за красивым видом.

Первый раз я услышал их из рощи. Летняя ночь, безлунная — он всегда выбирает безлунные, я потом это понял. Стоял «Фиат» под оливой, фары погашены. И вдруг — хлопки. Сухие, негромкие, как будто ветки ломают. Пять или шесть. Двадцать второй калибр — я на войне слыхал, ни с чем не спутаю. Тихий, вежливый калибрчик.

Потом — тишина. И по белому проселку, в звездном свете, прошел силуэт. Спокойно прошел, не спеша, будто с прогулки. Наклонился у машины, повозился, что-то забрал — трофей, я после узнал, что он забирает трофеи, — и растворился между кипарисов. В газетах его потом называли il Mostro. Чудовище. Полиция искала годами и не нашла: он местный, свой, растворяется в этих холмах, как вода в песке. Знает каждую тропку. Дома он тут.

Я ходил в участок. Объяснялся на своем ломаном итальянском, показывал руками. Карабинеры записали, покивали, налили кофе. И ничего. Что я им — русский сторож, который по ночам курит да слушает музыку на непонятном языке. Первый подозреваемый, если разобраться.

Прошлой ночью «Фиат» приехал снова. Безлунная — самая для него ночь. Парочка совсем юная: она смеялась звонко, он глушил мотор и что-то ей нашептывал. Фары погасли.

А я стоял в роще, между олив, и видел то, чего они не видели. С другого края, от кипарисов, к машине шел человек. Медленно. Спокойно. В руке у него было что-то длинное, тускло блестело.

Я заорал. По-русски, само вырвалось: «Беги! Беги, дура!» — и запустил кассетник на полную, вывернул звук до хрипа, чтоб на всю рощу, чтоб спугнуть тишину, в которой он охотится:

«…значит, все не так уж плохо на сегодняшний день!»

В «Фиате» вспыхнули фары — парень с перепугу газанул, машину занесло на грунтовке, она развернулась и, воя мотором, унеслась вниз, к городу, к огням, к людям. Успели. В этот раз — успели.

А человек остановился. На белом проселке, в свете звезд. И повернулся ко мне. Лица я не разглядел — далеко, темно. Но я почувствовал, как он смотрит. Прямо на меня, в глубину рощи, туда, где орал по-русски дурак с кассетником.

Он постоял. Потом наклонился, поднял с земли что-то — оброненную в панике пачку сигарет, что выпала из окна «Фиата». Повертел в пальцах. И пошел. Ко мне. Не спеша, спокойно, как ходят по своей земле. Между олив, которые он знает лучше меня. В темноту, где спрятаться негде, а бежать некуда.

Я выключил Цоя. Незачем теперь. Достал свою пачку — последнюю, помятую. Закурил. Руки, надо же, не дрожали.

Он все шел.

Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день. Пока есть в кармане пачка сигарет — есть время докурить.

Я и докуриваю.

Ночная смена в видеопрокате — это работа для того, кто разлюбил живых людей и полюбил их тени на пленке.

Меня зовут Костя. Пятнадцать лет назад я уехал из России и застрял в Японии, в пригороде Токио — тихий район в префектуре Сайтама, где узкие улочки, автоматы с горячим кофе на каждом углу, синие черепичные крыши и всегда пахнет дождем и жареным тестом из лавки на углу. Я люблю это место. Вечером зажигаются бумажные фонари над входом в храм, кошки бесшумно перетекают по заборам, и все такое маленькое, аккуратное, будто игрушечное.

Я смотритель в крохотном видеопрокате «Мэгуми» — две комнаты, стеллажи до потолка, запах пыльной пластмассы и старого винила. Днем тут дети берут аниме, а ночью — я один, лампа, чайник и мои кассеты. Я коллекционирую VHS, старые, редкие. Пью я зеленый чай, но по-русски, вприкуску с сушками, что мне мать присылает бандеролями. И слушаю в наушниках русское, чтоб не одичать. В ту ночь — Земфиру:

«Хочешь, я убью соседей, что мешают спать? Хочешь, буду до утра стихи тебе читать?»

Есть у нас постоянный клиент. Молодой, тихий, всегда улыбается, кланяется. Приходит поздно, когда никого. Странный: руки у него скрючены, изуродованы, будто с рождения, — он неловко держит кассеты, прижимает к груди. Берет всегда одно и то же: детские передачи, съемки утренников, мультики, все про маленьких девочек. И сдает свои — самодельные записи, без этикеток, просто черные кассеты с номерами маркером. «Мои съемки, — улыбается. — Хобби. Я снимаю деток. Они такие чистые».

По району в те месяцы творилось страшное. Пропадали девочки. Маленькие, четыре, пять, семь лет — с детской площадки, по дороге из садика, у автомата с газировкой. Весь пригород гудел, на столбах — листовки с фотографиями, матери дежурили у школ. Полиция сбилась с ног, но зацепиться было не за что: свидетелей нет, только — кто-то видел молодого человека с камерой. Кто-то — фургончик. Кто-то — просто тень.

В ту ночь он принес новую кассету. Без номера. Протянул скрюченной рукой: «Костя-сан, посмотрите. Моя лучшая работа. Свежая совсем». И улыбнулся — так широко, так по-детски, что у меня под ребрами прошел мерзкий холодок.

Я вставил кассету в служебный магнитофон, за стойкой, когда он ушел в глубь зала, к стеллажам. На экране — детская комната, игрушки, и девочка. Та самая, с последней листовки на столбе у храма. Живая. Испуганная. Смотрит в камеру. А за кадром — его голос, ласковый: «Не бойся. Ты теперь будешь всегда. Ты теперь на пленке. Пленка не стареет. Я тебя сохраню».

Пленка не стареет. Он их коллекционировал. Как я — свои кассеты. Только я собирал чужие тени. А он — забирал живых, чтобы сделать из них тени. Навсегда.

Меня замутило. И тут я почувствовал: он стоит у меня за спиной. Тихо подошел, бесшумно, как здешние кошки. Смотрит на экран через мое плечо. И на скрюченных руках у него — не кассета. Провод. Тонкий, аккуратный, обмотанный вокруг искалеченных пальцев.

«Вам понравилось, Костя-сан? — прошептал он у самого уха. — Вы понимаете. Вы тоже собираете. Мы с вами одинаковые. Только вы собираете пленку, а я — тех, кто на ней. Хотите, я и вас сохраню? Вы такой одинокий. Вас тоже никто не хватится. Иностранец, ночью, один».

Всех. Одинокий. Никто не хватится. Я в жизни на трех континентах слышал эти слова от разных людей — а суть одна.

Я схватил чайник с кипятком — единственное, что было под рукой, — и плеснул назад, не глядя. Он взвизгнул — тонко, по-детски, отшатнулся. Я выскочил из-за стойки, вылетел в ночь, под бумажные фонари, к автомату с кофе, где горел живой свет, замолотил в стекло круглосуточной лавки, где старик-хозяин как раз протирал прилавок.

Полиция приехала быстро. В прокате его уже не было — только на полу валялся тот провод и его черные кассеты без этикеток, аккуратным рядком. Их забрали. По ним, говорят, и распутали все. Что было на пленках — газеты не писали, а следователь, что снимал с меня показания, всю ночь потом сидел на улице и курил, не в силах вернуться внутрь.

Его взяли через неделю. Тихого, улыбчивого, со скрюченными руками. Он и не отпирался. Говорил: он их не убивал. Он их сохранял. На пленке. Навсегда.

Видеопрокат «Мэгуми» закрылся. А я больше не коллекционирую кассеты. Мне теперь страшно вставлять в магнитофон пленку без этикетки. Потому что я знаю: где-то на свете лежат еще его записи, черные кассеты с номерами маркером. И на каждой — живет девочка, которую он «сохранил». Смотрит в камеру. Ждет зрителя. Пленка ведь не стареет.