Лента контента

В аварийной газовой службе быстро привыкаешь к чужим кухням. За смену их видишь десяток — тесные, метров по шесть, у всех одинаково пахнет вчерашним супом, клеенкой и тихой такой тревогой. Люди пускают тебя сразу, без разговоров. Скажешь в дверь одно слово — «газ» — и любой замок откроется. Бабка на цепочку не накинет, ребенок табуретку подставит, чтоб до щеколды достать.

Это первое, чему учишься на нашей работе. И это же теперь — то, из-за чего я по ночам сижу на кухне и в окно смотрю.

Район у нас старый — Марьина роща. Дворы-колодцы, тополя в три обхвата, дома еще довоенные, с широкими лестницами и высокими потолками. Я тут вырос. Знаю каждую подворотню на Шереметьевской, каждую щербатую скамейку у второго подъезда, где мы пацанами в пристенок играли. Люблю этот район до сих пор, хоть его и обстроили теперь стеклом со всех сторон. Внутри-то он прежний. И память у него — прежняя.

В том октябре у нас в диспетчерской повесили ориентировку. Обычно вешают про утечки, про марки счетчиков. А эта была другая. Милиция просила: если поступит вызов на определенные адреса — не ехать одному. Потому что кто-то ходит по квартирам под нашей маркой.

Звонит в дверь. Говорит в глазок ровным, служебным голосом: «Мосгаз, проверка. Утечка в стояке, откройте». И ему открывают. Всегда открывают. А заходит он тогда, когда взрослых нет дома — когда за дверью только старик или ребенок. Ему это как-то заранее известно. Он выбирает.

Что он делает внутри, в ориентировке не писали. Написали только: «представляет крайнюю опасность», «имеет при себе колюще-рубящий предмет», «уносит с собой малоценные вещи». Малоценные. Часы будильник. Транзистор. Мелочь из шкатулки. Будто нарочно — самое пустяковое, чтоб понятно было: не ради вещей.

Я в ту смену развозил вызовы один — напарник заболел. Октябрь, дождь со снегом пополам, дворники по стеклу — туда-сюда. По радио в машине сквозь помехи тянуло:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами…»

Последний адрес был на Октябрьской, дом угловой, тот самый, где парадное с лепниной. Вызов: запах газа, третий этаж, звонила соседка. Я поднялся. На площадке — тихо. И дверь в нужную квартиру приоткрыта. Самую малость. Полоска тьмы.

Я постучал. «Аварийная газовая, вызывали?» Молчание. Толкнул дверь. В прихожей темно, пахнет — и вправду пахнет газом, конфорка на кухне открыта, шипит вхолостую. А в углу, за вешалкой, — человек. Стоит спиной. В нашей, в аварийной куртке. Точь-в-точь как моя, только старая, выцветшая.

— Ты кто? — говорю. — С какой бригады?

Он не обернулся. Только голову чуть склонил набок, к плечу. И сказал ровно, служебно, будто мне в глазок:

— Проверка газа. Все в порядке. Идите.

И по этому голосу — по тому, до чего он спокойный, — у меня под ребрами что-то екнуло и провалилось. Потому что нельзя так ровно говорить в квартире, где открыт газ. Аварийщик первым делом бросается к плите. А он стоял.

Я шагнул к конфорке, крутанул кран. Шипение оборвалось. И в этой новой, ватной тишине я услышал: из комнаты, из-за неплотно прикрытой двери, кто-то дышит. Маленький кто-то. Быстро-быстро, зажав рот ладошкой.

Я обернулся к вешалке.

Человека не было. Форточка на кухне была распахнута, и штора билась на сквозняке, как что-то живое. С третьего этажа он спуститься не мог — я бы услышал шаги на лестнице. А его не было. Только куртка — старая аварийная куртка — валялась на полу у порога. И на подкладке, у ворота, химическим карандашом было выведено чужое имя, полустертое. И топорик — маленький, туристический, в чехле — лежал рядом. Аккуратно. Будто он его нарочно оставил. До следующего раза.

В комнате, в шкафу, я нашел девочку. Лет семи. Она сказала, что дядя-газовщик велел ей спрятаться и не выходить, а сам ждал у двери — папу с работы. Папа задерживался. Дядя был терпеливый.

Я вынес ее на руках. Она всю дорогу до машины прижималась и спрашивала, настоящий ли я газовщик. Я говорил — настоящий, настоящий. А сам думал: чем я докажу? У нас у всех одна форма. Одна марка на груди. Одни два слова на языке.

Его не нашли. Ни в тот раз, ни потом. Ориентировку через полгода сняли. Но я с тех пор, приезжая на вызов, всегда сначала долго стою на площадке и слушаю — как в квартире дышат. Сколько там дышат и как.

Потому что открыть дверь газовщику — проще простого. Мы ведь приходим, чтоб спасти. Так все думают.

Вчера был вызов на Шереметьевской. Я поднялся, постучал. За дверью — детский голосок, обрадованный: «Мам, это газовщик пришел, второй раз уже сегодня!»

Второй раз. А по нашему журналу — я к ним первый.

Я до сих пор стою на той площадке. Стучу. И никто не открывает.

В Ярославле я таксидермист. При краеведческом музее, в старых кельях Спасо-Преображенского монастыря — том самом, что на площади Богоявления, напротив мужика с тортом. Так у нас называют памятник Ярославу Мудрому: стоит князь, держит на ладони макет города, а издали и вправду — будто торт несет. Смешно. Хотя мне давно уже мало что смешно.

Тридцать один год я набиваю чучела.

Птицы, лисы, барсук с вечно удивленной мордой, сова — сов я люблю, у них глазницы под мой любимый номер стеклянных глаз, шестнадцатый. У меня их полная коробка, этих глаз, стоит на полке в жестяной банке из-под индийского чая, того самого, «со слоном». Чай я пью крепкий, до черноты, до горечи; сахар не кладу принципиально — с сахаром вкус как у больничного компота, а больниц я нахлебался, когда мать умирала. Но это к делу не относится.

Люди думают, у нас тут ужас-ужас. Формалин, скальпели, мертвые звери. А по мне — работа как работа. Чистая даже. Мертвое не врет, не капризничает, не уходит от тебя ночью, хлопнув дверью. Мертвое лежит и ждет, пока ты сделаешь его красивым. Я вот медведю, что на входе стоит, менял язык три раза — резиновый, из автомобильной камеры вырезал, — потому что дети норовят потрогать, а потом облизать палец. Дурачье.

Профессия портит. Знаю. На поминках соседа я поймал себя на том, что прикидываю, как бы у него шла кожа со скул. Тьфу. Но ничего не поделаешь: тридцать один год.

Работаю я в основном по ночам. Днем в кельях музейщики, экскурсии, топот, а мне нужна тишина и никого над душой. Прихожу к десяти, ухожу — когда как. Иду домой через Которосльную набережную, мимо церкви Спаса на Городу, сворачиваю к Красной площади — не к той, к нашей, ярославской, с пожарной каланчой, что торчит в небо, как палец. Осенью там пусто и мокро, фонари роняют в лужи желтые кляксы, пахнет палой листвой и рекой. Я эту дорогу знаю с закрытыми глазами. Каждую выбоину.

В мастерской у меня приемник. Старый «ВЭФ», еще отцовский, ловит через раз, но я больше слушаю кассеты. В ту осень крутил одну и ту же, затертую до шипа: Цой.

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней, небесный пастух пасет облака…»

Медведь скалится из темноты. Лиса на столе — недошитая, распорота от горла. Я работаю иглой, а Цой поет, и мне спокойно.

«Город стреляет в ночь дробью огней, но ночь сильней, ее власть велика».

Вот про власть ночи — это он верно.

Теперь про то, зачем я вообще все это рассказываю.

В городе тогда было неспокойно. Об этом не писали толком — так, шептались в очереди за молоком, судачили бабки на лавках у подъездов. Кто-то ходил по вечерам. Стучал в двери. Представлялся.

Аварийная газовая служба, говорил. Утечка у соседей, надо проверить стояк. Голос, рассказывали, вежливый, ровный, даже приятный. Ему открывали. Кто ж не откроет — газ, дело серьезное, а вдруг рванет. Открывали, а дальше…

Дальше по-разному. Про это не любили договаривать.

Моя соседка по площадке, Зинаида Павловна — божий одуванчик, всю жизнь в библиотеке на Свободе просидела, — рассказывала мне на лестнице, придерживая на груди платок: «Валь, а ко мне ведь тоже приходил. Вечером. „Газовая, — говорит, — служба“. А я цепочку не сняла, в щелочку гляжу. Стоит. В спецовке синей, с портфельчиком таким. Лица не разобрать — он все в сторону смотрел, на стену. И знаешь, что странно? Обувь. Ботинки желтые, дорогие, чистые. Разве ж газовщик в таких по подвалам лазит?»

Я тогда посмеялся. Сказал: закрывай на два замка, Пална, и не выдумывай. Мертвых бояться надо меньше, чем живых, но и живых обычно можно не пускать за порог.

Зря я смеялся.

Через неделю Зинаиду Павловну хоронили. Сказали — сердце. Дверь была заперта изнутри на цепочку, все как надо. Только цепочка эта — я сам видел, когда участковый возился с замком, — была не отодвинута, а вырвана. С мясом, с гнездами из косяка. Кто-то дернул снаружи так, что дерево не выдержало.

Сердце, ага.

С того вечера я стал запирать мастерскую изнутри. Смешно: тридцать один год не запирал — кому нужны мертвые звери в монастырском подвале? — а тут стал.

***

Ноябрь. Поздно, за полночь.

Я дошивал ту самую лису. Игла ходит, кетгут поскрипывает в коже — звук, который я люблю больше человеческих голосов. Приемник хрипел Цоем. За узким окном-бойницей — снег пополам с дождем, монастырский двор черный и пустой, только фонарь качается на ветру, и от этого тени по стенам ходят туда-сюда, туда-сюда. Медведь в углу. Совы на полке. Все как всегда.

И тут — в дверь.

Три раза. Негромко. Костяшками.

Я замер с иглой в пальцах. В подвал музея, ночью, за две запертые калитки и монастырскую стену — кто? Сторож Никитич обходит в час, но Никитич стучит по-другому, кулаком, и орет: «Валентин, живой там?»

Это было не так.

— Кто? — спросил я. Голос сел.

Пауза. Фонарь скрипнул. Цой пел про пастуха и облака.

— Аварийная газовая служба, — сказали из-за двери. Ровно. Вежливо. Даже как будто с улыбкой. — Утечка на линии. Нужно осмотреть помещение.

В мастерской у меня нет газа. Никогда не было. Ни трубы, ни плитки — я и чай кипячу на электрической спирали. И этот, за дверью, не мог этого не знать, если он и вправду с газовой службы.

Значит, не с газовой.

В груди у меня что-то дернулось — как рыба на крючке, коротко и мерзко. Я смотрел на дверь. Старая, дубовая, кованая — такую и танком не возьмешь. Заперта. Засов задвинут. Все хорошо. Все хорошо, Валя.

— Нет тут газа, — сказал я в дверь как можно спокойнее. — Ошиблись адресом, товарищ. Идите.

Тишина.

Долгая. Приемник дошипел кассету до конца, щелкнул, и стало совсем тихо — так тихо, что я слышал, как за дверью кто-то дышит. Медленно. Через нос.

А потом ручка двери начала опускаться.

Сама. Плавно, до упора, будто ее тянули оттуда — осторожно, чтоб я не услышал. Дверь держала, засов держал, дерево держало. Ручка дошла до низа и застыла.

— Откройте, — сказали из-за двери. И вот теперь без улыбки. — Я все равно войду. Я всегда вхожу.

Я не помню, как оказался у окна-бойницы. Помню только, что глянул вниз, во двор, — не там ли он, — и во дворе было пусто. Снег, фонарь, черные стены. Никого у моей двери снаружи стоять не могло: коридор кельи упирается в глухой тупик, туда с улицы не пройти, я это знаю тридцать один год.

Значит, он был уже внутри. В коридоре. По эту сторону монастырской стены.

Я обернулся на медведя. На его стеклянные глаза, шестнадцатый номер, мои. И мне показалось — клянусь, показалось, — что он смотрит не на меня.

Он смотрит на дверь.

***

Участковый потом спрашивал, чего это я всю ночь просидел, запершись, при живом-то свете. Я не стал объяснять. Про вырванную цепочку у Зинаиды Павловны, про желтые чистые ботинки, про то, что газа у меня нет и не было.

Я теперь ухожу до темноты. Кассету ту выбросил — не могу больше слушать про власть ночи. И дверь мастерской больше не запираю.

Потому что понял одну простую вещь. Замок — он для тех, кто снаружи хочет войти.

А этот входит всегда. Хоть с газом, хоть без. И запертая дверь для него — не преграда, а обещание, что внутри кто-то есть.

Поэтому пусть будет открыто. Пусть думает, что тут пусто.

Вчера, уходя, я в последний раз оглянулся от порога. Двор, снег, фонарь. И у монастырской стены, в тени, где ей быть неоткуда, стояла фигура. Синяя спецовка. Портфельчик. Лицо отвернуто — смотрит на стену, всегда на стену.

А ботинки желтые. Чистые.

Спокойной ночи, Пална. Спокойного сна.