Лента контента

В аварийной газовой службе быстро привыкаешь к чужим кухням. За смену их видишь десяток — тесные, метров по шесть, у всех одинаково пахнет вчерашним супом, клеенкой и тихой такой тревогой. Люди пускают тебя сразу, без разговоров. Скажешь в дверь одно слово — «газ» — и любой замок откроется. Бабка на цепочку не накинет, ребенок табуретку подставит, чтоб до щеколды достать.

Это первое, чему учишься на нашей работе. И это же теперь — то, из-за чего я по ночам сижу на кухне и в окно смотрю.

Район у нас старый — Марьина роща. Дворы-колодцы, тополя в три обхвата, дома еще довоенные, с широкими лестницами и высокими потолками. Я тут вырос. Знаю каждую подворотню на Шереметьевской, каждую щербатую скамейку у второго подъезда, где мы пацанами в пристенок играли. Люблю этот район до сих пор, хоть его и обстроили теперь стеклом со всех сторон. Внутри-то он прежний. И память у него — прежняя.

В том октябре у нас в диспетчерской повесили ориентировку. Обычно вешают про утечки, про марки счетчиков. А эта была другая. Милиция просила: если поступит вызов на определенные адреса — не ехать одному. Потому что кто-то ходит по квартирам под нашей маркой.

Звонит в дверь. Говорит в глазок ровным, служебным голосом: «Мосгаз, проверка. Утечка в стояке, откройте». И ему открывают. Всегда открывают. А заходит он тогда, когда взрослых нет дома — когда за дверью только старик или ребенок. Ему это как-то заранее известно. Он выбирает.

Что он делает внутри, в ориентировке не писали. Написали только: «представляет крайнюю опасность», «имеет при себе колюще-рубящий предмет», «уносит с собой малоценные вещи». Малоценные. Часы будильник. Транзистор. Мелочь из шкатулки. Будто нарочно — самое пустяковое, чтоб понятно было: не ради вещей.

Я в ту смену развозил вызовы один — напарник заболел. Октябрь, дождь со снегом пополам, дворники по стеклу — туда-сюда. По радио в машине сквозь помехи тянуло:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами…»

Последний адрес был на Октябрьской, дом угловой, тот самый, где парадное с лепниной. Вызов: запах газа, третий этаж, звонила соседка. Я поднялся. На площадке — тихо. И дверь в нужную квартиру приоткрыта. Самую малость. Полоска тьмы.

Я постучал. «Аварийная газовая, вызывали?» Молчание. Толкнул дверь. В прихожей темно, пахнет — и вправду пахнет газом, конфорка на кухне открыта, шипит вхолостую. А в углу, за вешалкой, — человек. Стоит спиной. В нашей, в аварийной куртке. Точь-в-точь как моя, только старая, выцветшая.

— Ты кто? — говорю. — С какой бригады?

Он не обернулся. Только голову чуть склонил набок, к плечу. И сказал ровно, служебно, будто мне в глазок:

— Проверка газа. Все в порядке. Идите.

И по этому голосу — по тому, до чего он спокойный, — у меня под ребрами что-то екнуло и провалилось. Потому что нельзя так ровно говорить в квартире, где открыт газ. Аварийщик первым делом бросается к плите. А он стоял.

Я шагнул к конфорке, крутанул кран. Шипение оборвалось. И в этой новой, ватной тишине я услышал: из комнаты, из-за неплотно прикрытой двери, кто-то дышит. Маленький кто-то. Быстро-быстро, зажав рот ладошкой.

Я обернулся к вешалке.

Человека не было. Форточка на кухне была распахнута, и штора билась на сквозняке, как что-то живое. С третьего этажа он спуститься не мог — я бы услышал шаги на лестнице. А его не было. Только куртка — старая аварийная куртка — валялась на полу у порога. И на подкладке, у ворота, химическим карандашом было выведено чужое имя, полустертое. И топорик — маленький, туристический, в чехле — лежал рядом. Аккуратно. Будто он его нарочно оставил. До следующего раза.

В комнате, в шкафу, я нашел девочку. Лет семи. Она сказала, что дядя-газовщик велел ей спрятаться и не выходить, а сам ждал у двери — папу с работы. Папа задерживался. Дядя был терпеливый.

Я вынес ее на руках. Она всю дорогу до машины прижималась и спрашивала, настоящий ли я газовщик. Я говорил — настоящий, настоящий. А сам думал: чем я докажу? У нас у всех одна форма. Одна марка на груди. Одни два слова на языке.

Его не нашли. Ни в тот раз, ни потом. Ориентировку через полгода сняли. Но я с тех пор, приезжая на вызов, всегда сначала долго стою на площадке и слушаю — как в квартире дышат. Сколько там дышат и как.

Потому что открыть дверь газовщику — проще простого. Мы ведь приходим, чтоб спасти. Так все думают.

Вчера был вызов на Шереметьевской. Я поднялся, постучал. За дверью — детский голосок, обрадованный: «Мам, это газовщик пришел, второй раз уже сегодня!»

Второй раз. А по нашему журналу — я к ним первый.

Я до сих пор стою на той площадке. Стучу. И никто не открывает.