Лента контента

Осень в Уайтчепеле пахнет туманом, жареной рыбой из ночных забегаловок и рекой — тяжелой, илистой Темзой, до которой отсюда десять минут пешком. Я этот запах уже не замечаю. Привык. К запахам вообще привыкаешь быстрее, чем к людям.

Зовут меня Матвей. Для местных — Мэтт, им так удобнее. Восемь лет как из Питера, санитар в морге при старой больнице на Уайтчепел-роуд. Ночная смена. Работа простая: принять, оформить, укрыть, выкатить каталку в холодный зал, где всегда плюс четыре и жужжат лампы. Мертвых я не боюсь — глупо бояться того, что уже случилось. Живых бояться страшнее: живой еще не решил, что с тобой сделать.

Пью растворимый кофе, дрянной, три ложки на кружку, — не за вкус, за привычку. В телефоне — старый плейлист из дома. Гребенщиков. Когда в холодном зале совсем уж тихо, я включаю его и стою у каталок, как дурак, слушаю:

«Под небом голубым есть город золотой
с прозрачными воротами и яркою звездой...»

Смешно. Голубое небо, золотой город — а вокруг кафель, простыни и бирки на ногах. Но помогает. Питер вспоминается, Нева, разведенные мосты. Дом.

Эти улицы, где я хожу каждую ночь на смену и обратно, — Хэнбери-стрит, Коммершл-стрит, — они помнят. Сюда, в этот самый морг, сто с лишним лет назад свозили тела. Женщин, которых находили в переулках на рассвете. Пять, если верить официальным. Тот, кто их оставлял, писал в газеты, дразнил полицию, подписывался по-разному, а сперва его звали в народе просто — по кожаному фартуку, что кто-то приметил на нем в темноте. Его так и не нашли. Ни имени, ничего. Только фартук и туман.

Туристов сюда водят до сих пор. Днем. С фонариками, ахают на местах, где лежали тела. Я иногда наблюдаю из окна морга и думаю: вы бы тут ночью походили, храбрецы.

В этот ноябрь все началось снова.

Сперва я решил, что мерещится — совпадение, город большой. Женщину нашли на задворках у Хэнбери. Через полторы недели — вторую, у бывшего Датфилдс-ярда, на том же месте, слово в слово, как в старых протоколах, которые я, каюсь, перечитывал от скуки в ночные часы. Газеты писали осторожно. Полиция молчала. А по коридору морга каталки шли одна за другой, и я укрывал простынями то, что раньше было живым, и у меня под ребрами каждый раз заводился холодок — будто кто-то невидимый стоял за плечом и смотрел, аккуратно ли я это делаю.

В ту ночь смена кончилась в четвертом. Туман лег такой, что фонари превратились в мутные шары, висящие в никуда. Я шел домой через Спиталфилдс, мимо старого рынка, мимо «Тен Беллс» — паба, что стоит тут с тех самых времен и в котором, говорят, сидели в последний вечер те самые женщины. Окна темные. На вывеске — колокола, десять штук, ни один не звонит.

И вот тогда я услышал.

Шаг. За спиной. Не эхо — эхо повторяет твой ритм, а этот шел вразнобой, чуть медленнее моего. Кожаная подошва по мокрой брусчатке: шлеп... шлеп... И еще звук — тихий, ритмичный, кожаный. Будто кто-то на ходу оглаживает передник. Тяжелый. Фартук.

Я остановился. Шаги — тоже. Секундой позже, чем нужно.

В наушнике все пел ласковый голос про золотой город, про яркую звезду, и это было так дико, так неуместно здесь, в этом ватном ноябре, что я стянул один наушник.

Тишина. Плотная. Та, в которой кто-то затаил дыхание.

Я пошел быстрее. Шаги сзади — быстрее. Я почти побежал к арке под домами — там, за ней, освещенная Коммершл, люди, ночной автобус, жизнь. Арка — черный зев в тумане. И у самого ее входа туман качнулся, сгустился, стал фигурой.

Он стоял и ждал меня с той стороны. Высокий. В длинном фартуке до колен — кожа блестела от сырости. Лица не разобрать, туман съел его, оставил только очертания шляпы и руку, опущенную вдоль тела. В руке было что-то короткое и прямое, и оно поймало свет далекого фонаря — тускло, влажно, как рыбий бок.

Сзади шаги подошли и встали.

Их было двое.

Я восемь лет принимаю в морге тех, кого этот город не сумел уберечь. Я знаю, как выглядит человек, для которого другой человек — уже просто работа, которую надо сделать чисто. Я видел таких на каталках — с той стороны.

Теперь я стоял с этой.

В наушнике, что болтался у меня на груди, все пел голос про сад, где гуляют невиданной красы животные. А в переулке пахло рекой, кожей и чем-то теплым, железным, от чего рот наполнился медью.

Фигура в фартуке качнула головой. Приглашающе. И сделала первый шаг мне навстречу — мягкий, терпеливый, как у того, кто знает эту улицу наизусть больше ста лет.

В Плесе ночь приходит с реки. Сползает по Горе Левитана вниз, к набережной, гасит окна одно за другим — пока городок не темнеет весь, как остывшая печь.

Устя не спала.

Лежала, слушала, как Волга дышит под горой — медленно, тяжело, как будто кто-то большой ворочается во сне и никак не устроится. Пахло тиной и остывшими досками. Где-то на Калашной брехнула собака, подумала — и замолчала, решив, видно, что не стоит того.

У двери на гвозде висел дедов фонарь. Медный, с зеленым стеклом, с тонкой ручкой, отполированной ладонями до блеска. Холодный. Не горел он уже третий год — с той самой осени, когда дед Егор столкнул лодку в молоко тумана, ушел бакены зажигать, чтобы баржи мель не нашли, — да так и не вернулся. Лодку потом прибило к Соборной горе. Пустую. А деда — нет.

Бабушка про это не говорила. Только фонарь не трогала. И Устя не трогала.

— Не спишь.

Устя села. У печки, на приступке, сидел кот. Серый, драный на левое ухо, старый как сама изба. Бакен. Дедов кот. Он всегда молчал — тринадцать лет молчал, кот как кот, — а тут вдруг заговорил, буднично так, будто продолжал начатый вчера разговор.

— Луна нынче полная, — сказал Бакен и зевнул, показав розовое нутро. — Одна ночь в году, девка. Дорожка твердеет. Дед бы тебе рассказал, да некому теперь. Придется мне.

Устя не испугалась. Странно — а не испугалась. В груди только дернулось что-то мелкое и живое, как рыбешка в горсти.

— Какая дорожка?

— Лунная. Которая по воде бежит. — Кот спрыгнул, потянулся, выгнув спину дугой. — Знаешь ведь. Луна встанет над Волгой — и ложится на воду серебро, тропинкой, до того берега. Все думают — свет и свет. А в конце августа, в полную луну, в самую глухую полночь она делается твердая. По ней пройти можно. Один раз. Одному человеку.

Он посмотрел на фонарь.

— Возьми. И идем. Дед на том берегу.

Вот тут у Усти под ребрами стало холодно и пусто.

Она оделась быстро, молча, чтоб бабушку не разбудить. Сняла фонарь с гвоздя — он оказался легкий, будто выпили из него все тепло. Дверь открылась без скрипа, хотя днем скрипела всегда. Ночь придержала ее, как воспитанный человек придерживает дверь старушке.

Набережная спала.

Фонари вдоль нее горели тускло, желто, каждый в своем круге, а между кругами — темень и мокрая брусчатка. Мимо закрытой чайной, мимо лавки, где днем продают копченого леща и магнитики с Левитаном, вниз, к воде. Волга лежала черная, гладкая, и поперек нее — от берега до берега — лежала она. Дорожка. Серебряная, дрожащая, как будто из чешуи.

— Не дрожи вместе с ней, — сказал кот. — Ступай.

Устя ступила.

Нога не провалилась. Под подошвой было прохладно и упруго, как молодой лед, только лед не гнется, а эта гнулась — чуть-чуть, живая. Устя сделала второй шаг. Третий. И пошла.

Волга дышала под ней. Справа и слева стояла вода — настоящая, глубокая, — а посередине бежала дорожка света, и Устя шла по ней, прижав к груди пустой холодный фонарь.

Кот трусил впереди, задрав хвост трубой.

— Главное правило, — бросил он через плечо. — Не оборачивайся. На город не гляди, на огни свои родные не гляди. Пока идешь вперед — дорожка твердая. Обернешься — станет снова водой. И ты вместе с ней.

— А если я упаду?

— А ты не падай, — резонно заметил кот.

Дошли до середины. Тут луна висела прямо над головой — огромная, рябая, с темными пятнами, будто ее лизнули и не дотерли. И тут-то город позвал.

За спиной вдруг зашумело. Голоса. Смех. Будто вся набережная разом проснулась, будто в чайной зажгли свет и накрыли столы, будто бабушка вышла на крыльцо и зовет: «Устя-а! Устинья! Куда ж ты?» — голосом таким живым, домашним, что ноги сами стали разворачиваться.

— Не смей, — прошипел Бакен. — Нет там никого. Это река тебя пробует. Ей одиноко, вот и завидует. Иди.

Устя закусила губу. Голоса дергали за косу, за рукав, за самое сердце. Обернуться — так просто. Только глянуть одним глазком.

Она не обернулась.

Пошла дальше — быстрее, злее, глядя только на кошачий хвост да на тот, дальний берег, где под обрывом чернел ольшаник. И голоса за спиной осели, скисли, ушли обратно в воду с тихим бульканьем. Обиделись.

Берег придвинулся. Устя ступила на мокрый песок — обыкновенный, с ракушками, с холодной кромкой воды, лизнувшей ботинок.

И увидела деда.

Он стоял у самой воды. В своей телогрейке, в сапогах, с бородой, в которой запуталась не то паутина, не то туман. Такой же. И не такой — сквозь него чуть-чуть просвечивал ольшаник, и от этого сжималось горло.

— Дедушка.

— Пришла, — сказал он и улыбнулся всеми морщинами разом. — Я знал, что ты дорогу найдешь. Ты упрямая, в меня.

Он не обнял ее. Не мог, наверное. Только протянул руку — и почти коснулся щеки, и Устя почувствовала холодок, будто дохнуло из погреба.

— Фонарь принесла. Молодец. — Голос у него был тихий, шершавый, родной до слез. — Слушай меня, Устя, времени мало, луна к утру устанет. Я теперь здесь бакены зажигаю. На том свете тоже река, и по ней тоже плывут, и им тоже нельзя на мель. Кто-то должен свет держать. Вот я и держу.

— А там? — Устя мотнула головой на свой берег. — Там кто?

— А там теперь ты.

Дед наклонился к фонарю. Дунул в зеленое стекло — легонько, как на озябшие руки дуют. И внутри, там, где три года было пусто и черно, вспыхнул огонек. Не желтый, не свечной — серебряный, лунный, холодный и живой. Он не грел. Но от него делалось спокойно, как от голоса, что читает тебе на ночь.

— Держи. И назад иди — так же, не оборачиваясь. А как придешь — повесь на место. И зажигай каждую ночь. Тогда и я твой огонек на этом берегу видеть буду. Через всю воду. Понимаешь?

Устя кивнула. Слова застряли.

— Ну, беги. — Дед выпрямился. — И бабке скажи... — Он помолчал. — Ничего не говори. Она сама поймет.

Дорога назад была короче — так всегда бывает с дорогой домой. Устя шла, несла перед собой серебряный огонек, и он освещал ей чешуйчатую тропинку на два шага вперед. За спиной никто больше не звал. Река притихла, присмирела; кажется, ей даже нравилось, что по ней несут свет.

Кот шел рядом. Молчал. И у самого берега, когда под ногой снова захрустел плесский песок, сказал только:

— Ну вот. Теперь ты бакенщик.

И замолчал — насовсем, до конца дней, обыкновенным серым котом.

Устя поднялась к избе. Повесила фонарь на гвоздь. Серебряный огонек лег зеленым пятном на стену, на пол, на кошачью спину. В окно было видно, как внизу спит Волга — черная, широкая, — и как далеко-далеко, на том берегу, у самой воды, вспыхнула и закачалась ответная искорка. Красная. Теплая.

Бакен.

Утром бабушка вышла, глянула на горящий фонарь — и ничего не сказала. Только постояла, поджав губы, и погладила Устю по голове тяжелой теплой ладонью. И налила ей чаю погуще.

А фонарь с тех пор горит каждую ночь. Устя зажигает его сама. Проходишь по набережной в поздний час, глянешь наверх, к Горе Левитана, — а там, в окошке, зеленый огонек. Держит свет. Чтобы никто на реке не сел на мель — ни на этом берегу, ни на том.

Спи и ты. Река дышит. Луна на месте. Свет горит.

В Мышкине ночь приходит не по часам, а по реке.

Сперва туман снимает с Волги все звуки — гудки барж, плеск воды под мостками, собачий брех на том берегу — и складывает их куда-то к себе в карман, как медяки. Потом, один за другим, гаснут желтые окна на Угличской. Старый Никольский собор становится не белым, а сизым, будто его выкрасили дымом. И только тогда, где-то между полуночью и первым настоящим сном, к причалу под горой подходит паром, которого днем тут отродясь не бывает.

Алена не спала третью ночь.

Не потому, что боялась. Темноты она как раз не боялась — бабушка приучила: темнота, говорит, это просто комната, у которой закрыли глаза. А вот сон куда-то делся. Улетел, укатился, завалился за плинтус — поди пойми. Лежишь, считаешь трещины на потолке (их девятнадцать, она проверяла), слушаешь, как ходики в соседней комнате отрезают время тонкими ломтиками, и все.

Тик. Так. Тик.

Бабушкин дом стоял на Никольской, третий от угла, деревянный, с резными наличниками, которые прадед выпиливал еще до всякой войны. Днем в нем пахло топленым молоком и геранью. А ночью — ночью пахло рекой, потому что река здесь близко, рукой подать, только спустись по тропинке мимо палисадника, мимо лавочки, где летом сидят старухи и лузгают семечки, обсуждая, чья коза опять залезла в чужой лук.

Вот к этой реке Алена и пошла.

В одной ночнушке, накинув бабушкин платок — колючий, пахнущий нафталином и почему-то яблоками, — она выскользнула за калитку. Половица на крыльце скрипнула. Предательница. Но в доме никто не проснулся; бабушка спала так крепко и так честно, как умеют спать только те, у кого совесть давно в порядке и все дела переделаны.

Туман лежал на воде плотно, будто кто-то разлил по всей Волге молоко и забыл вытереть.

И на этом молоке стоял паром.

Старый, дощатый, с фонарем на носу — не электрическим, а живым, керосиновым, с теплым дрожащим язычком внутри. А на перилах сидел кот.

Огромный, серый, в белых носочках. Сидел и умывался — обстоятельно, лапой за ухо, как будто у него этих ночей впереди еще тысяча и торопиться некуда.

— Долго тебя ждать? — сказал кот, не отрываясь от уха.

Алена не удивилась. Ночью, если честно, ничему особо не удивляешься; удивление — оно дневное существо, при луне спит. Она только спросила:

— Ты меня ждал?

— Тебя, тебя. Третью ночь торчу тут, как дурак, весь мех отсырел. — Кот наконец глянул на нее, и глаза у него были желтые, круглые, спокойные, как две луны поменьше. — Ты ведь сон потеряла.

— Потеряла, — согласилась Алена. И почему-то от этих простых слов в горле стало горячо.

— Ну так залезай. Отвезу.

— Куда?

— Туда, где их находят. — Кот кивнул хвостом на тот берег, которого не было видно за туманом. — Только уговор. Пока плывем — молчи. На реке разговаривать нельзя, слова тяжелые, паром просядет. Понятно?

Алена кивнула и ступила на доски. Они качнулись под босой ногой — мягко, будто река дышала во сне.

Паром отчалил сам собою.

Ни весел, ни мотора — просто тронулся и пошел, разрезая молоко, оставляя за собой борозду, в которой отражались звезды. Их было много. Ужасно много. Больше, чем трещин на потолке, больше, чем семечек у старух на лавочке, больше, чем вообще бывает чего-нибудь на свете.

Кот сидел на носу, у фонаря, и смотрел вперед.

Алена молчала.

Это оказалось трудно — молчать, когда внутри тебя целая ярмарка вопросов. Куда мы плывем. Кто ты такой. Почему я тебя не боюсь. А там, на том берегу, — там кто? Вопросы толкались, лезли на язык, но она сжимала губы и смотрела на воду. И чем дольше смотрела, тем тише становилось внутри. Ярмарка сворачивалась. Продавцы вопросов складывали лотки и расходились по домам.

Туман начал светиться.

Сперва чуть-чуть, у самой воды. Потом сильнее — и Алена поняла, что это не туман, а луна легла на реку и растеклась. По этому лунному разливу плыли — она моргнула, чтобы проверить, не мерещится ли, — плыли сны.

Чужие сны.

Они выглядели как маленькие лодочки из света. В одной кто-то летал над Угличской, раскинув руки. В другой пекли пироги размером с дом, и пар шел душистый, настоящий. В третьей девочка держала за руку кого-то очень большого и очень доброго, и было ясно, без слов, что это папа, которого давно нет, а во сне — вот он, есть.

Алена чуть не заплакала. Но вспомнила про уговор и удержала слова во рту, как воду в горсти.

— Молодец, — тихо сказал кот. — Почти приплыли.

Тот берег вынырнул из тумана внезапно.

Не берег даже — маленькая пристань, и на ней домик, кривой, уютный, с одним светящимся окошком. Вокруг домика висели в воздухе — просто висели, ничем не привязанные — сотни таких же светлых лодочек-снов. Целый сад. Тихий сияющий сад, где вместо яблок зрели чужие сновидения.

В окошке кто-то был.

Старушка. Не бабушка Алены — другая, но чем-то похожая: тот же платок, те же руки, всю жизнь что-то делавшие. Она сидела за столом и штопала. Штопала сны — те, что порвались, потрепались, у которых разошелся край. Иголка ее мелькала быстро-быстро, и от каждого стежка лодочка вспыхивала ярче.

— Привела? — спросила старушка, не поднимая головы.

— Привел, — ответил кот и спрыгнул на пристань.

Старушка отложила иголку и посмотрела на Алену. Взгляд был долгий, но не страшный — так смотрят, когда вспоминают.

— Твой у меня, — сказала она. — Прилетел третьего дня, рваный весь. Ты ж его как трепала — то в подушку, то в слезы, то в обиду на весь белый свет. — Она укоризненно поцокала. — Сны, деточка, беречь надо. Они тонкие.

Она встала, порылась в саду светящихся лодочек и достала одну.

Маленькую. Теплую. С аккуратным свежим швом по самому краю.

— Держи. Заштопала. Будет как новенький, а может, и лучше. Штопаный сон, он крепче непорванного — проверено.

Алена взяла лодочку в ладони. Она была легкая, как дыхание, и от нее по рукам, по всему телу разлилось тепло — то самое, дремотное, забытое за три ночи. Веки сразу отяжелели.

— А чем платить? — прошептала она; про уговор молчать она забыла, но здесь, на берегу, слова уже, видно, разрешались.

Старушка засмеялась — тихо, как листья шуршат.

— Ты уже заплатила. Всю дорогу молчала и слушала чужие сны — и ни один не украла, не позавидовала, не захотела себе. Это, деточка, дорогого стоит. Редко кто довозит сердце через реку целым.

Обратно Алена почти не помнила.

Помнила только, что кот вез ее медленно, бережно, и фонарь на носу горел ровно-ровно. Что звезды в воде смыкались за кормой, как ресницы. Что где-то на середине реки сон-лодочка в ее руках растаял — не пропал, а вошел в нее, теплый, и стал уже не снаружи, а внутри, там, где ему и место.

Паром ткнулся в родной берег под горой.

— Ну, беги, — сказал кот. — И это... — Он замялся, что коту вообще-то не идет. — Ты давай не теряй больше. А то мех отсыревает вас ждать.

— Не потеряю, — пообещала она. — А тебя как звать?

— Тимофей, — буркнул кот с достоинством. — Перевозчик я. Тут, между прочим, город Мышкин — а мышей ни одной приличной. Вот и переквалифицировался.

Алена улыбнулась и пошла вверх по тропинке. Мимо палисадника. Мимо лавочки. Мимо резной калитки, которая на этот раз не скрипнула — пожалела.

В доме пахло молоком и геранью.

Она легла, и подушка приняла ее голову так, будто ждала весь вечер. Ходики в соседней комнате все так же резали время на ломтики, но теперь это было не тревожно, а хорошо — так режут хлеб к завтраку.

Тик. Так.

Сон пришел сразу. Крепкий, теплый, со свежим швом по краю.

А утром бабушка, растапливая печь, нашла на крыльце мокрый след кошачьей лапы. Один-единственный. Она хмыкнула, покачала головой и не стала будить внучку — та спала так честно и так глубоко, что грех было тревожить.

За окном над Волгой таял туман. Река проснулась, зашумела, приняла первый паром — обычный, дневной, с людьми и велосипедами. А тот, другой, ушел в молоко до следующей ночи, до следующего потерянного сна.

Они ведь теряются, сны.

Но есть кому штопать. И есть кому перевозить.

Спи.

Передвижная библиотека — это, если по-простому, фургон с книгами.

Я развожу их по деревням Витебщины, где своих библиотек нет и не было. Приезжаю в клуб, ставлю раскладную полку, меняю зачитанные детективы на новые, шлепаю штамп «Возврат» — а заведующая клубом непременно нальет чаю с малиновым вареньем и станет жаловаться на зятя. Я слушаю. Работа такая: привезти людям буквы и увезти их тоску.

Зовут меня Веста. Библиотекарь-передвижник. Люблю свое дело, честно. Люблю запах книжной пыли, люблю льняные поля за окном — у нас тут лен, до горизонта голубой, когда цветет. Люблю, как туман ложится к вечеру в низинах, молочный, до колена, будто идешь по облаку. Витебщина осенью — это тишина и сырость, черные ели вдоль дорог и деревни в три дома, где на всю округу один фонарь.

Беда одна: рейсовый автобус с моего маршрута ходит через раз. Через раз, понимаете? А фургон служебный дают не всегда. И когда автобуса нет, а до райцентра пятнадцать верст — что делать? Ловлю попутку на трассе. Тут все так. Станешь на обочине, поднимешь руку, кто-нибудь да возьмет. Люди у нас добрые.

Про тот плащ я слышала. Бабы в клубах шептались, крестились. Мол, на трассах пропадают. Девки, женщины — одни, вечером, на дорогах. То одна не дошла, то другую нашли в канаве у лесополосы. Милиция кого-то даже посадила, говорят, а они пропадать не перестали. Значит, не того посадили. Значит, он ходит.

Я не верила. Городские страшилки, думала. Пока сама вчера не осталась на трассе в сумерках.

Автобуса не было. Опять. Туман полз из низин, лен по бокам стоял мертвый, обмолоченный, черный. Я подняла руку.

Остановилась не сразу. Проехала мимо, метров на сто, притормозила, сдала назад. Старая красная машинка — «Запорожец», горбатенький, каких уж почти не осталось. Стекло опустилось. За рулем — мужик в брезентовом плаще с капюшоном, хотя дождя не было. Лица толком не видать.

— Садись, дочка, — сказал негромко, ласково. — Темнеет. Не май месяц.

И я села. Дура. Ну а что было делать — пятнадцать верст по темноте пешком?

Поехали. Он молчал. Печка гудела, пахло бензином и почему-то — землей, сырой землей, как из свежей ямы. Радио у него бормотало сквозь помехи, старое, надрывное:

«Ходит дурачок по лесу,
Ищет дурачок глупее себя...»

Я смотрела на дорогу и вдруг поняла, что мы едем не туда. Райцентр — направо, на развилке. А он взял налево. К лесополосе. Туда, где, бабы говорили, находили.

— Вы не туда, — сказала я, и голос сел. — Мне направо, в райцентр.

— Успеем, — отозвался он все так же ласково. И щелкнул кнопкой. Дверь рядом со мной запрыгнула — замок опустился. Центральный. На «Запорожце» отродясь не было центрального замка. Он его сам поставил. Специально.

Вот тут у меня под ребрами и стало холодно. По-настоящему.

— У меня муж в райцентре ждет, — соврала я. — С милицией. Он знает, во сколько я выезжаю. Он записывает все машины.

Запорожец сбавил ход. Мужик повернул голову — и в свете приборной панели я увидела его руки на руле. Спокойные. Терпеливые. И на пассажирском сиденье, у моих ног, лежал моток бельевой веревки. Аккуратно смотанный. Приготовленный заранее.

— Врешь, — сказал он мягко, без злобы, как о погоде. — Никто тебя не ждет. Я вас, библиотекарш, знаю. Вы одни ездите. Полный фургон книг — и ни одной живой души рядом. — Он улыбнулся в темноте. — Тихая работа. Как у меня.

Машина катилась к лесополосе. Фары выхватывали черные стволы, туман, канаву. Радио бормотало про дурачка, что ищет глупее себя.

Я нащупала за спиной то, что всегда таскаю в сумке для полки, — тяжелый металлический штамп-датер, которым бью «Возврат». И когда он потянулся правой рукой к веревке у моих ног, я ударила. Со всей дури, по этой руке, по костяшкам.

Он зашипел. Машину повело. Я рванула ручку двери — заперто, центральный, — тогда локтем в стекло, в старое, дребезжащее стекло «Запорожца», раз, другой. Оно лопнуло. Я вывалилась в туман, в мокрый черный лен, покатилась в канаву, вскочила и побежала. Не оглядываясь. Ветки хлестали, сапог остался в грязи, а я бежала в белом молоке тумана, и легкие рвались.

Сзади хлопнула дверца. И спокойный, нестрашный такой голос догнал меня в тумане:

— Далеко ли, дочка? Тут дорога одна. Я подожду. Я терпеливый.

Я вышла к деревне под утро. Три дома, один фонарь. Стучалась, пока не открыли, и не могла сказать ни слова, только тряслась.

Милиция ездила потом на ту трассу. Нашли моток веревки в канаве. И осколки красного стекла. А машину — нет. И человека в плаще — нет.

Я больше не голосую на трассе. Лучше пешком пятнадцать верст.

Только вот какая штука. Вчера привезла книги в дальнюю деревню, ставлю полку — а заведующая клубом мне и говорит, между делом, про варенье и зятя:

— А тебя, Веста, тут мужчина спрашивал. На красной машинке. Вежливый такой, в плаще. Спросил, когда ты в следующий раз приедешь. Я и сказала. А что, знакомый твой?

Смерть у стариков приходит под утро.

Это любая ночная сестра знает. Сердце встает на рассвете — будто человек всю ночь цеплялся, держался за краешек, а к четырем просто устал держаться. Я к этому привыкла. Двадцать лет в профессии — привыкаешь ко всему.

Меня зовут Лида. Полное — Лидия Аркадьевна, но тут, в Англии, я просто Лида, нерс Лида. Хоспис наш стоит в городке Марсден, это север, вересковые холмы, вечная морось и низкое небо, будто крышку прикрыли. Городок крохотный: одна главная улица с рядами кирпичных домов, паб «Красный лев», где по пятницам поют, аптека Бутса на углу и часовая башня, что бьет каждые полчаса — я по ней время сверяю на смене.

Я сюда приехала двадцать лет назад из своей прошлой жизни, которую вспоминать не хочу. Прижилась. Но по-настоящему тут так и не стала своей. Пью чай — но не с молоком, как они, а крепкий, черный, и они морщатся. По ночам, когда все спят, надеваю наушники и слушаю свое, с родины. И вот в такую минуту, между обходами, у меня всегда играет одна:

«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна
И не вижу ни одной знакомой звезды.
Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,
Обернулся — и не смог разглядеть следы...»

Чужое небо. Чужое окно. Про меня песня. Двадцать лет — а все чужое.

В Марсдене есть человек, которого тут любят все. Доктор Хэлторн. Семейный врач, лечил еще дедов нынешних стариков. Ходит по домам сам, представьте, с черным кожаным чемоданчиком, как из старого кино. Заглядывает и к нам в хоспис — навестить «своих». По-отечески потреплет по руке, пошутит, послушает сердце. Старушки его обожают. «Ах, доктор Хэлторн, он такой заботливый».

Вот только я заметила одну вещь. И жалею, что заметила.

Его старушки умирают не под утро.

Они умирают днем. После полудня. Всегда — в тот день, когда он заходил. Тихо, во сне, «сердце устало» — так он сам пишет в карте, красивым докторским почерком. И всегда сам подписывает, что вскрытие не требуется. Зачем тревожить семью, она и так намучилась.

Я считала. Знаете, у сестер память на такое цепкая. За полгода — одиннадцать. Одиннадцать его пациенток, все — одинокие пожилые женщины с деньгами, все — тихо, днем, после его чемоданчика. И у всех перед этим он «поставил укольчик, чтоб не болело».

Миссис Каупер, восемьдесят два, божий одуванчик, любила бисквиты с цукатами и радио на кухне. Утром смеялась со мной. В час дня доктор зашел «на минутку». В три ее не стало.

Я проверила ее вену. Осторожно, никому не сказав. Свежий след укола. А в карте — ни одного назначенного укола на этот день.

Морфий. Я знаю, как выглядит уход от морфия. Слишком хорошо знаю. Дыхание редеет, зрачок в точку, и человек будто тает в сон, из которого не выйти.

Он их усыпляет. По-отечески. С заботой.

Вчера я осталась в ночь. И под утро, делая обход в четыре часа, столкнулась с ним в коридоре.

Он не должен был там быть. Ночью врачи не приходят. А он стоял — у палаты миссис Эйнсли, с чемоданчиком, при неверном свете дежурной лампы. И улыбался мне своей отеческой улыбкой.

— Нерс Лида. Не спится? — сказал тихо. — Вы, я заметил, очень внимательная сестра. Все замечаете. Считаете. — Он качнул чемоданчиком. — Это редкое качество. И, между нами, довольно опасное. Особенно для человека, у которого тут нет ни семьи, ни настоящих друзей. Кто вас хватится, Лида? Кто станет спрашивать?

В коридоре было пусто. Часовая башня за окном ударила четыре. И между ударами я услышала, как щелкнул замочек его чемоданчика.

— У миссис Эйнсли что-то с сердцем, — сказал он ласково, не сводя с меня глаз. — Пойдемте посмотрим вместе. Вы подержите ей руку. У вас добрые руки.

Я отступила на шаг. Наушник, забытый, все еще висел на плече, и оттуда тоненько, будто из другой жизни, пело:

«Но если есть в кармане пачка сигарет,
Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день...»

А я стояла в чужом коридоре, под чужим небом, и понимала: плохо. Очень плохо. Потому что он шагнул ко мне, и в руке у него был уже не чемоданчик.

Шприц.

— Не бойтесь, — шепнул доктор Хэлторн. — Больно не будет. Я всегда делаю, чтоб не было больно. Спросите любую из моих старушек.

Коридор длинный. До поста дежурной — метров сорок. До лестницы — тридцать.

А он уже совсем близко.

В крематории тихо.

Люди думают — жутко. А на деле тише места нет на всем белом свете. Клиенты не жалуются, начальство не орет, телефон не звонит. Только гул печей да термос с кофе на подоконнике. Кофе я пью черный, без сахара — сахар глушит горечь, а мне без горечи никак, привык.

Меня зовут Аркадий. Оператор кремации. Двенадцать лет у ретортных печей на городском крематории — это на северной окраине, за кольцевой, где кончается город и начинается сосновый бор и старое, еще дореволюционное кладбище. Место, если честно, красивое. По осени сосны шумят, дым из трубы уходит ровно вверх, если ветра нет. Я работу свою уважаю. Последнее доброе дело человеку — сделать чисто.

Знаю печи, как повар духовку. Восемьсот пятьдесят на входе, потом за тысячу. Час-полтора — и человек становится светом и теплом, а после — горсткой того, что родные заберут в урне. Все по регламенту. Все по-людски. Кости после дробим в кремуляторе, просеиваем, взвешиваем. Порядок.

Потом старый директор ушел на пенсию, и пришел новый. Молодой, в костюме, улыбка на сорок два зуба. Руслан Тимурович. Первым делом — сократил смену. Вторым — запретил мне трогать печь номер два.

— Аркадий Петрович, вторую я беру на себя. Личный проект. Модернизация.

И прах, говорит, теперь фасую сам. Мол, новые урны, отчетность, экономия газа.

Экономия газа. Вот с этого у меня в животе и заворочалось.

Потому что газ на кремации — главный расход. Тонны денег в трубу. А тут — экономия, и печь номер два стоит холодная. Я мимо нее хожу — она холодная, слышите? Дверца еле теплая. А урны семьям выдают исправно.

Я проверил одну. Не должен был, но проверил — пересыпал в ладонь то, что мы выдали под видом праха бабушки с Тихвинской. Это был не прах. Пепел человека — он легкий, серо-белый, с костной крошкой. А тут — серая пыль, тяжелая, с крупинками. Цемент. Толченый цемент, разбавленный печной золой.

Мы отдавали людям цемент. А их мертвых — куда?

Ответ я нашел в дальнем ангаре за печами. Том, что «под ремонт». Замок Руслан Тимурович менял лично, но я двенадцать лет знаю, где тут какая щеколда сзади.

Лучше бы не знал.

Там было холодно. И там были они. Много. Те, кого я по документам давно превратил в свет и тепло. Сложены. Ждут. Их не сожгли. Просто складывали, месяц за месяцем, а газ шел налево, а семьям — цемент в красивых урнах.

Я стоял в этом холоде, и мне было не страшно даже. Мне было стыдно перед ними. Последнее доброе дело — сделать чисто. А тут вон как.

За спиной щелкнул свет.

— Любопытный вы человек, Аркадий Петрович, — сказал Руслан Тимурович. Улыбка на месте, все сорок два зуба. В руке — не пистолет, обычный монтировочный ломик. Так даже хуже. — Я же просил. По-хорошему.

— Люди же, — говорю. — Их же ждут дома. В урнах.

— В урнах цемент, а деньги — на карте. — Он шагнул ближе. — А вы, Аркадий Петрович, знаете, что у нас первая печь всю ночь работать будет? Одна как раз... вакансия и освободилась. Двенадцать лет стажа. Не жалко?

Вот тут в груди дернулось. Как рыба на крючке.

Я метнулся вбок, между сложенных, в темноту ангара. Он за мной, не спеша — куда мне деться, думает. А в кармане у меня телефон, старенький, но радио ловит. И я, дурак, зачем-то нажал. Может, чтоб не одному в темноте. И сквозь шип, тихо, на весь холодный ангар:

«Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать.
Эта земля была нашей, пока мы не увязли в борьбе...»

Руслан Тимурович замер. Слушает. Оглядывается — откуда голос. А я в этот миг за штабелем нащупал ту самую дверь наружу, ту, с задней щеколдой, которую он не знал.

Я выбежал в бор. В темноту, в сосны, в мокрую хвою. Гнал через старое кладбище, падал, вставал. За спиной хлопнула дверь ангара и его голос — уже без улыбки, я знал, что без:

— Аркадий Петрович! Далеко не убежите! Дорога тут одна!

Одна дорога. Правда одна. Сорок минут до города по прямой, и он на машине.

Я пишу это из телефона, спрятавшись в старом склепе на кладбище. Слышу, как по гравийке ползет его джип — медленно, фарами шарит по крестам. Останавливается. Дверца хлопнула.

Шаги по хвое. Ближе.

Первая печь, он сказал, будет работать всю ночь.

А я все думаю про них, сложенных в холодном ангаре. Про то, что последнее доброе дело — сделать чисто.

Шаги совсем рядом. Он насвистывает. Знаете что? Ту же песню. Про поезд в огне.

На маяке нас трое. Так положено — трое.

Один спит, один на вахте, один у плиты. И так по кругу, покуда море не устанет злиться. А оно на Сюльме не устает. Никогда.

Сюльма — это голый горб гранита в Белом море, севернее Кольской губы. До берега сутки ходу в доброту, а доброты тут не бывает. Волна такая, что смотровую площадку, семьдесят метров над водой, окатывает солью. Соль потом на стеклах коркой. Я эту корку скоблю каждое утро — руки уже не мои, а терка какая-то.

Меня зовут Родион. Старший смотритель. Со мной Гриша, молодой, и дядя Влас, ему шестьдесят, он на маяках с армии. Из радостей у нас: керосин, тушенка «Великий Устюг», сгущенка (Гриша ее ложкой ест, паразит, скоро без чая останемся) и вахтенный журнал, куда положено писать погоду, работу фонаря и всякую всячину.

Я люблю журнал. Люблю ровным почерком: «Ветер норд-ост, восемь баллов. Фонарь исправен. Барометр падает». Порядок. На острове, где все воет и рвется, порядок — единственное, за что держишься.

Шторм начался в четверг. Барометр рухнул так, что дядя Влас перекрестился, а он неверующий.

К ночи из-за грохота волн стали слышаться голоса. Знаете, так бывает: море ревет на одной ноте, и в этом реве ухо само собирает слова. Гриша сказал, что слышит, будто кто-то поет на воде. Дядя Влас велел ему заткнуться и не пугать себя.

А фонарь на всякий случай мы жгли двойной силой. Керосина не жалели.

В пятницу пропал Гриша.

Просто — не было его на камбузе. Сгущенка открыта, ложка в банке торчит. Роба на крючке. А сапоги — сапоги стоят у двери. Обе пары, аккуратно. Куда он в шторм босиком?

Мы с дядей Власом облазили все. Маяк — это башня, тут негде спрятаться. Внизу дверь на скалу заперта изнутри на засов. Изнутри, понимаете? Никто не выходил.

Вечером я открыл журнал — записать пропажу. И перо выпало у меня из руки.

Последняя запись была не моя. Чужой почерк, корявый, будто писали мокрой рукой, чернила расплылись:

«Он вышел на воду. Мы ходим по воде. Скоро все выйдут».

Дядя Влас сказал, что это Гриша сдурел от качки и написал перед тем, как... Ну, перед тем. Утешал он так себя. А ночью я слышал, как он молится в своей койке. Тихо-тихо. Первый раз за двадцать лет.

В субботу не стало дяди Власа.

Койка теплая еще. Кисет с махоркой на табурете. И сапоги — у двери. Аккуратно, носок к носку. Босиком ушел. Как Гриша.

Теперь у двери три пары. Две чужих и мои. Я их зачем-то поставил рядом. Не знаю зачем.

Я один на скале посреди черной воды. Фонарь жгу изо всех сил, будто свет может удержать. Радиостанция молчит — антенну сорвало в первую же ночь.

И вот сижу я, слушаю. А в реве волн — правда голос. Тянет, разбирает слова, старую, с материка:

«С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей...»

Я подхожу к окну. Внизу, на черной, кипящей волне — стоят. Двое. По колено в воде, а не тонут. Гриша и дядя Влас. Босые. И лица у них спокойные, счастливые такие, каких при жизни я не видел.

Они машут мне. Идем, мол. Тут хорошо. Тут больше не надо скоблить соль и падать барометром.

А рядом с ними стоит третий. Выше их на голову. Он-то и поет.

Я пишу это в журнал ровным почерком, потому что порядок — единственное, за что я еще держусь. Барометр упал ниже некуда. Фонарь гаснет — керосин на исходе.

Внизу заскрипел засов на нижней двери. Тот, что заперт изнутри.

Открывается.

Я уже снял сапоги. Ставлю их к двери, носок к носку. Так аккуратней.

Босиком, говорят, легче идти по воде.

Работа у меня тихая. Птицу набить — это тебе не в поле горбатиться.

Сидишь при лампе, мышьячным мылом руки провоняли до самых костей — не отмоешь, хоть песком три. На верстаке глухарь. Смотрит на меня стеклянными глазами, которых у меня целая банка, по размерам разложены: воробьиный, заячий, лисий, до медвежьего. Аккуратно так лежат, как пуговицы у портного.

Меня зовут Петр Ильич. Чучельник. По деревне — просто «Ильич, что зверей набивает». Заречье наша деревня, а бабы кличут ее Гнилой Лягой — потому что за огородами болото, и оно дышит. Ей-богу, дышит: по осени выдыхает такой туман, что до соседского забора руки не видать. Вологодчина, глушь. От райцентра сорок верст, из них двадцать по гати, которую весной всегда смывает.

Я люблю это место. Правда люблю. Люблю, как пахнет прелым листом от Гнилой Ляги, как по вечерам радио шипит на волне, где раз в час крутят старое, и как чай с чабрецом остывает в кружке, пока я тяну мездру с шкурки. Чабрец сам собираю, за околицей, где старая часовенка без креста.

А напротив, через болото, на дальнем хуторе, живет человек. Кузьмич.

Тихий. Улыбчивый. Мамку схоронил лет пять назад — и с тех пор все про нее говорит. Мол, мамка велела, мамка не любит, мамка в горнице сидит, ждет. Мы, дурни, посмеивались. Ну одинокий мужик, ну тронулся малость. Он и печку кому поправит, и забор, и трактор заведет — золотые руки. Бабки его любили. Пирогами кормили.

Первый раз я задумался в ноябре.

Привез он мне зайца — набить. Хороший заяц, беляк. Только когда я его развернул, у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. Мездра была снята не по-охотничьи. Не рвано. А аккуратно, петлей, будто кто примерялся, как ее потом... носить.

— Кузьмич, — говорю, — ты где так шкурить научился?

— Мамка показала, — улыбается. — Она у меня рукодельница была. Из всего вещь сделает. Из всего.

И зубы у него мелкие, ровные. Как у ребенка.

Потом пропала почтальонша. Из соседней Ухтомы, что за лесом. Приезжала к нам раз в неделю на велосипеде, пенсии развозила. И не приехала. Милиция потопталась, поискала — велосипед у гати нашли, а ее нет. Утопла, сказали. В Гнилой Ляге не то что человек — трактор тонет без следа.

Я той ночью долго не спал. Радио шипело, и вдруг сквозь шип прорезалось — тихо, будто из-под воды:

«Что такое осень — это небо,
Плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками.
Осень, я давно с тобою не был...»

Песнь эту я знал. Хорошая. А тут мороз по хребту. Потому что снаружи, за окном, кто-то стоял и слушал вместе со мной. Я не видел. Я чуял. Мерзкий холодок под ребрами — вот чем чуют такое.

Утром на снегу — следы. От болота к моему крыльцу и назад. Босые.

В декабре я пошел к нему. Зачем — сам не знаю. Дурак. Понес набитого зайца, будто повод искал. Хутор его на отшибе, дом черный, вросший в землю. Пахнуло от сеней — не смертью, нет. Хуже. Мебельным лаком и чем-то сладким, теплым, как парное молоко.

В горнице у окна сидела мамка.

В кресле. В платке. Руки на коленях сложены. Пять лет как схоронил, а вот она — сидит. Только не двигается. И кожа... кожа у нее была не своя. Натянутая. Как у моего глухаря.

— Тише, — шепнул Кузьмич за спиной. — Она задремала. Она устала. Их же много надо, Ильич. Мамке одной скучно. Я ей подружек делаю. Из всего вещь можно сделать. Из всего.

Я обернулся.

Он стоял между мной и дверью. В руках — та самая петля, которой шкуру снимают. Мелкие ровные зубы. И глаза — стеклянные. Ей-богу, стеклянные, из моей же банки, я такие лисе вставлял.

— Ты хороший чучельник, — сказал он ласково. — Мамка давно тебя приметила. Говорит: у него руки нежные. Иди сюда. Не бойся. Больно не будет. Больно уже не бывает.

Я не помню, как выбил раму. Как летел по гати в темноте, как болото хватало за сапоги, как выл, будто зверь, которого я всю жизнь набивал.

Милиция потом ходила на хутор. Только пусто. Ни Кузьмича, ни мамки в кресле. Одна банка стеклянных глаз на подоконнике — и та моя, я ее узнал.

Теперь я не сплю по ночам. Сижу при лампе, набиваю птицу. А когда радио начинает шипеть, я гашу свет.

Потому что вчера снова были следы. Босые.

От болота — к моему крыльцу.

И обратно они не шли.

Стрелочник знает главное: рельсы не врут. Люди врут, расписания врут, начальство врет особенно складно. А стрелка — она либо переведена, либо нет. Железо честное. За это Федор его и любил.

Дежурил он на разъезде — крохотном, безымянном почти, под Шахтами, в самой глухой донской степи. Кругом — посадки. Лесополосы: узкие, темные, насаженные вдоль полей еще при Сталине от суховеев. Акация, клен, терн. Осенью они делались рыжими и глухими, и в них можно было идти час и не встретить никого — только шуршание да ворон.

Разъезд Федора состоял из будки, двух стрелок, семафора и платформы в четыре шага. Электричка тут останавливалась одна — вечерняя, на закате, «Ростов — Лихая». Тормознет на минуту, выпустит двух-трех человек, свистнет и уползет в степь, мигая красным. И все. Тишина. Только ветер в проводах да собака где-то за посадкой.

Федор дежурил тут двенадцать лет. Пил чай из железной кружки, черный, без сахара, вприкуску с салом на черном хлебе — «шахтерская закуска», смеялся он, хоть шахтером не был. Держал в будке кота, Уголька, который ловил мышей и грелся на печке. Курил «Приму». Слушал маленький транзистор — единственную живую душу по ночам.

В ту осень в посадках начали пропадать люди.

Сначала говорили — уходят на заработки, спиваются, теряются. Потом нашли одного. В лесополосе, недалеко от разъезда. Потом еще. Милиция зачастила, ходила по посадкам с собаками, но собаки след теряли у самых рельсов — будто человек садился в электричку и уезжал. Или будто его увозило что-то, чего собаки боялись.

Федор помалкивал. Но он видел то, чего не видели приезжие в фуражках.

Он видел тихого пассажира.

Мужчина с портфелем. Немолодой, в очках, в плаще, аккуратный. Он появлялся на разъезде вечерами — не всегда, но все чаще. И странное дело: он никогда не садился в электричку. Он ее встречал. Стоял на краю платформы, смотрел, кто сойдет, — и если сходил кто-то одинокий, кто-то потерянный, кто-то, кому некуда идти в этой степи на ночь глядя, — тихий пассажир подходил. Заговаривал. Ласково, участливо. Предлагал проводить, показать дорогу, переждать у него.

И они уходили с ним. В посадку. В темноту.

А обратно — не выходил никто. Кроме него.

Федор из будки видел это дважды. И оба раза — цепенел. Убеждал себя: показалось, темно, старый стал. Рельсы честные, а глаза врут. Но на третий раз он уже не мог обманываться. Потому что на третий раз тихий пассажир, уводя за собой в темноту молоденькую девчонку с сумкой, вдруг обернулся. Прямо на будку. И посмотрел на Федора. Долго. Спокойно. И — кивнул. По-соседски. Мол, вижу тебя, стрелочник. И ты меня видишь. Ну и молчи.

В ту ночь Федор не сомкнул глаз.

А в следующее дежурство, на закате, электричка пришла — и не привезла никого. Пустая платформа. Федор перевел стрелку, дал зеленый, состав уполз в степь. И когда стих перестук колес, он вдруг понял, что на разъезде он не один.

Шаги. По гравию. От посадки — к будке.

Неторопливые. Уверенные. Человек, который знает, что торопиться некуда.

В будке работал транзистор. Тихо, сквозь помехи, пел Цой:

«Электричка везет меня туда,
куда я не хочу.
Она везет меня туда,
куда я не хочу…»

Уголек на печке вдруг вскинулся, выгнул спину и зашипел — на дверь, в темноту, шерсть дыбом. Федор такого за двенадцать лет не видел. Кот спрыгнул и забился под лавку.

В дверь постучали. Вежливо. Три раза.

— Хозяин, — раздался тихий голос. Мягкий. Участливый. С таким голосом спрашивают дорогу. — Пусти погреться. Замерз я в посадке. Заплутал.

Федор не ответил. Он смотрел на дверь и чувствовал, как под ребрами заводится тот самый мерзкий холодок, и как честное железо стрелочного рычага под ладонью стало вдруг единственной опорой в мире.

— Я ж знаю, что ты дома, стрелочник, — сказал голос ласково. — Свет вижу. И ты меня знаешь. Ты давно смотришь. Мы с тобой, считай, знакомы. Пусти. Поговорим. Ты ж один тут на всю степь, кто меня видел. Нехорошо это — видеть и молчать. Совесть-то, поди, гложет. Открой. Я по-хорошему.

Дверная ручка медленно пошла вниз.

Федор запер ее еще с вечера. Впервые за двенадцать лет.

— По-хорошему, — повторил голос, уже без ласки. Ниже. Ровнее. — Ну, значит, по-плохому.

Что было в ту ночь на глухом разъезде под Шахтами, знают только двое. Один — Федор. Второй — тихий пассажир. Утром на платформе нашли забытый портфель, а в нем — веревку, нож в тряпице и складную мелочь, о которой Федор потом не мог говорить без того, чтобы не выйти покурить. Самого пассажира не было. Федора нашли в будке — живого, седого за одну ночь, сжимающего стрелочный рычаг так, что не сразу разжали.

Он выжил. Дал показания. По его приметам того человека потом искали еще годы — по всем этим посадкам, по всем степным разъездам, по электричкам, что возят людей туда, куда они не хотят. Их было много, пропавших. Очень много. Больше, чем писали.

Федор с разъезда ушел. Живет теперь в Шахтах, в квартире, где нет посадок за окном. Кота Уголька забрал с собой — тот единственный, кто той ночью не побоялся зашипеть в темноту.

Но на электричках Федор больше не ездит.

Потому что стоит поезду притормозить у безымянной платформы, где начинается рыжая осенняя лесополоса, — Федору кажется, что вон там, у края, стоит тихий человек с портфелем. Ждет. Встречает.

Смотрит, кто сойдет один.

Старую кинопленку нельзя торопить. Это как со стариками: дернешь — рассыплется. Нагреешь проявитель на один-единственный градус выше нормы — и эмульсия поплывет, лица размякнут, станут восковыми, чужими. Валерий это знал лучше всех в Кисловодске.

Он реставрировал пленку в подвале Дома культуры на Курортном бульваре — там, где наверху играл духовой оркестр, гуляли санаторники в панамах, пахло нарзаном и жареными каштанами, а внизу, у Валеры, стоял вечный полумрак, гудели бачки с реактивами и время текло назад. Он воскрешал мертвое кино. Хронику пятидесятых, свадьбы, первомаи, чьи-то забытые отпуска у моря.

«Изображение — это память, — говорил Валера. — А память надо уважать. Даже чужую. Особенно чужую».

Любил он кисловодскую осень. Когда с гор тянет холодом, а платаны на бульваре роняют огромные, с ладонь, листья, и они шуршат под ногами до самой Колоннады. Любил подниматься к «Красному солнышку», сидеть там один, курить, смотреть, как внизу тает в дымке город. Пил всегда одно и то же — крепкий чай с чабрецом из термоса и «Юбилейное» печенье, размачивал; зубы у него после реактивов стали чувствительные. Не женился. Пленка ревнивая, шутил он.

В тот октябрь ему привезли архив из закрывшегося Дома пионеров. Коробки, коробки, коробки — детские утренники, спортивные секции, походы. Валера разбирал их не спеша, катушку за катушкой. И среди них нашлась одна — без надписи. Просто жестянка, поцарапанная, перемотанная синей изолентой. На торце — цифры, от руки, химическим карандашом. Не дата. Список. Как будто перечень.

Он зарядил пленку в проектор.

Сначала — обычное. Костер. Ночь. Палатки. Мальчишки лет двенадцати-тринадцати, в пионерских галстуках, дурачатся у огня. Вожатый — взрослый, подтянутый, в очках, с гитарой. Красивый кадр, теплый. Валера даже улыбнулся.

Потом кадр сменился.

Тот же вожатый. Крупный план. Он смотрел прямо в объектив — не в камеру, а сквозь нее, как будто знал, что кто-то однажды будет это смотреть. И улыбался. А позади него, в темноте за костром, на дереве что-то висело. Валера сначала подумал — куртка. Мешок. Чучело для игры.

Он придвинулся ближе к экрану.

Пальцы у него онемели.

Это была не куртка.

Валера остановил пленку. Руки не слушались. Он сидел в своем гудящем полумраке, а на застывшем кадре улыбался человек в очках, и то, что было позади, застыло вместе с ним, полупроявленное, восковое.

Он должен был выключить. Убрать. Позвонить куда следует. Вместо этого — он не знал зачем — Валера снова нажал пуск. Потому что он реставратор. Потому что память надо доглядеть. Даже чужую. Особенно такую.

Пленка пошла дальше. И на следующих кадрах вожатый уже не смотрел в объектив. Он работал. Спокойно, деловито, обстоятельно — как человек, который делал это не в первый раз и знал, что времени у него сколько угодно.

Валера смотрел, и его мутило, и он все-таки досмотрел до последнего кадра, где рука в перчатке приблизилась к самому объективу, будто выключая камеру. Будто говоря: хватит с тебя.

Пленка кончилась. Экран стал белым.

И тогда наверху, в темном Доме культуры — он давно закрылся, Валера сидел один, — скрипнула половица.

Одна. Потом другая. Кто-то спускался в подвал.

Валера замер. Дом культуры был пуст, вахтерша ушла в девять, ключи только у него. Ключи только у него.

Шаги приближались. Неторопливые. На лестнице зажегся и тут же погас свет — кто-то тронул выключатель, попробовал, будто вспоминая, где он тут.

— Досмотрел? — раздался голос из темноты коридора. Тихий. Интеллигентный. С мягким южным выговором. — Я знал, что кто-нибудь однажды досмотрит. Реставраторы — они ведь не могут остановиться. Как и я.

В подвале работал старенький приемник, Валера всегда включал его для фона. И сейчас оттуда, сквозь шорох, пел Цой:

«И мы знаем, что так было всегда:
Что судьбою больше любим,
Кто живет по законам другим,
И кому умирать молодым…»

— Хорошая песня, — сказал голос совсем близко, уже на пороге подвала, за спиной Валеры. — Правильная. Умирать молодым. Красиво же. Я им дарил красоту, а меня не поняли. Может, ты поймешь. Ты же видел. Ты же смотрел и не отвернулся.

Валера медленно повернул голову.

В дверном проеме стоял человек. Старый. Много старше, чем на пленке, — прошли десятки лет. Но те же очки. Та же подтянутая спина. И та же улыбка — терпеливая, ласковая, как у учителя, который ждет, пока до ученика дойдет.

В руке он держал моток кинопленки. Прозрачной, тонкой, крепкой. Наматывал ее на кулак — виток за витком.

Что было дальше, в Кисловодске толком не знают. Утром сторож нашел дверь ДК распахнутой, в подвале — работающий вхолостую проектор, стынущий термос и жестянку из-под пленки, пустую: саму пленку кто-то забрал. Валеры не было. Нашли его через три дня, высоко, у «Красного солнышка», под платаном, — сидел, будто отдыхал, любовался городом в дымке. Врачи сказали — сердце. Никаких следов. Только на шее — тонкая, ровная полоса. Как от пленки.

Старика в очках так и не нашли. Он ведь давно уже был как призрак — из тех дел, что закрыли еще в восьмидесятых, из тех, о ком в справках писали сухо, а вслух не говорили. Считалось, что его расстреляли. Считалось.

Архив из Дома пионеров изъяли и, говорят, сожгли — весь, до последней катушки. Кроме одной. Той, без надписи, с синей изолентой.

Ее, говорят, кто-то унес.

И иногда — очень редко, поздней осенью, когда с гор тянет холодом и платаны роняют листья — в каком-нибудь клубе, в каком-нибудь городе внизу вдруг находят в старом проекторе пленку без надписи. И кто-то любопытный ее заряжает.

И досматривает.

Они ведь не могут остановиться. Как и он.