Кто голосует на трассе

Передвижная библиотека — это, если по-простому, фургон с книгами.

Я развожу их по деревням Витебщины, где своих библиотек нет и не было. Приезжаю в клуб, ставлю раскладную полку, меняю зачитанные детективы на новые, шлепаю штамп «Возврат» — а заведующая клубом непременно нальет чаю с малиновым вареньем и станет жаловаться на зятя. Я слушаю. Работа такая: привезти людям буквы и увезти их тоску.

Зовут меня Веста. Библиотекарь-передвижник. Люблю свое дело, честно. Люблю запах книжной пыли, люблю льняные поля за окном — у нас тут лен, до горизонта голубой, когда цветет. Люблю, как туман ложится к вечеру в низинах, молочный, до колена, будто идешь по облаку. Витебщина осенью — это тишина и сырость, черные ели вдоль дорог и деревни в три дома, где на всю округу один фонарь.

Беда одна: рейсовый автобус с моего маршрута ходит через раз. Через раз, понимаете? А фургон служебный дают не всегда. И когда автобуса нет, а до райцентра пятнадцать верст — что делать? Ловлю попутку на трассе. Тут все так. Станешь на обочине, поднимешь руку, кто-нибудь да возьмет. Люди у нас добрые.

Про тот плащ я слышала. Бабы в клубах шептались, крестились. Мол, на трассах пропадают. Девки, женщины — одни, вечером, на дорогах. То одна не дошла, то другую нашли в канаве у лесополосы. Милиция кого-то даже посадила, говорят, а они пропадать не перестали. Значит, не того посадили. Значит, он ходит.

Я не верила. Городские страшилки, думала. Пока сама вчера не осталась на трассе в сумерках.

Автобуса не было. Опять. Туман полз из низин, лен по бокам стоял мертвый, обмолоченный, черный. Я подняла руку.

Остановилась не сразу. Проехала мимо, метров на сто, притормозила, сдала назад. Старая красная машинка — «Запорожец», горбатенький, каких уж почти не осталось. Стекло опустилось. За рулем — мужик в брезентовом плаще с капюшоном, хотя дождя не было. Лица толком не видать.

— Садись, дочка, — сказал негромко, ласково. — Темнеет. Не май месяц.

И я села. Дура. Ну а что было делать — пятнадцать верст по темноте пешком?

Поехали. Он молчал. Печка гудела, пахло бензином и почему-то — землей, сырой землей, как из свежей ямы. Радио у него бормотало сквозь помехи, старое, надрывное:

«Ходит дурачок по лесу,
Ищет дурачок глупее себя...»

Я смотрела на дорогу и вдруг поняла, что мы едем не туда. Райцентр — направо, на развилке. А он взял налево. К лесополосе. Туда, где, бабы говорили, находили.

— Вы не туда, — сказала я, и голос сел. — Мне направо, в райцентр.

— Успеем, — отозвался он все так же ласково. И щелкнул кнопкой. Дверь рядом со мной запрыгнула — замок опустился. Центральный. На «Запорожце» отродясь не было центрального замка. Он его сам поставил. Специально.

Вот тут у меня под ребрами и стало холодно. По-настоящему.

— У меня муж в райцентре ждет, — соврала я. — С милицией. Он знает, во сколько я выезжаю. Он записывает все машины.

Запорожец сбавил ход. Мужик повернул голову — и в свете приборной панели я увидела его руки на руле. Спокойные. Терпеливые. И на пассажирском сиденье, у моих ног, лежал моток бельевой веревки. Аккуратно смотанный. Приготовленный заранее.

— Врешь, — сказал он мягко, без злобы, как о погоде. — Никто тебя не ждет. Я вас, библиотекарш, знаю. Вы одни ездите. Полный фургон книг — и ни одной живой души рядом. — Он улыбнулся в темноте. — Тихая работа. Как у меня.

Машина катилась к лесополосе. Фары выхватывали черные стволы, туман, канаву. Радио бормотало про дурачка, что ищет глупее себя.

Я нащупала за спиной то, что всегда таскаю в сумке для полки, — тяжелый металлический штамп-датер, которым бью «Возврат». И когда он потянулся правой рукой к веревке у моих ног, я ударила. Со всей дури, по этой руке, по костяшкам.

Он зашипел. Машину повело. Я рванула ручку двери — заперто, центральный, — тогда локтем в стекло, в старое, дребезжащее стекло «Запорожца», раз, другой. Оно лопнуло. Я вывалилась в туман, в мокрый черный лен, покатилась в канаву, вскочила и побежала. Не оглядываясь. Ветки хлестали, сапог остался в грязи, а я бежала в белом молоке тумана, и легкие рвались.

Сзади хлопнула дверца. И спокойный, нестрашный такой голос догнал меня в тумане:

— Далеко ли, дочка? Тут дорога одна. Я подожду. Я терпеливый.

Я вышла к деревне под утро. Три дома, один фонарь. Стучалась, пока не открыли, и не могла сказать ни слова, только тряслась.

Милиция ездила потом на ту трассу. Нашли моток веревки в канаве. И осколки красного стекла. А машину — нет. И человека в плаще — нет.

Я больше не голосую на трассе. Лучше пешком пятнадцать верст.

Только вот какая штука. Вчера привезла книги в дальнюю деревню, ставлю полку — а заведующая клубом мне и говорит, между делом, про варенье и зятя:

— А тебя, Веста, тут мужчина спрашивал. На красной машинке. Вежливый такой, в плаще. Спросил, когда ты в следующий раз приедешь. Я и сказала. А что, знакомый твой?