Лента контента

Каждые лет двадцать кто-нибудь солидный, в хорошем пиджаке, выходит к микрофону и сообщает: поэзия умерла. Некролог зачитывается с выражением, венки заказаны заранее. А наутро выясняется, что покойница накануне вечером собрала полный зал. Или полмиллиона лайков. Или — для пиджака обиднее всего — и то и другое сразу.

Стоп.

Давайте не будем махать кадилом, а проведём проверку, как положено: с датами, именами и без жалости. Для начала — хоронят её давно и с упоением. Платон в «Государстве» (это четвёртый век до нашей эры, если кто-то забыл) предлагал выставить поэтов за ворота идеального города; и не потому, что стихи скучны, а потому, что они, видите ли, слишком сильно действуют на граждан. Гегель, добравшись в лекциях по эстетике до искусства, объявил, что для нас оно осталось в прошлом, и преспокойно пошёл обедать. Поэзия пережила и философа, и его обед, и пару империй сверху. Нахальство, иначе не скажешь.

Теперь про золотой век, который все любят вспоминать со слезой. Шестидесятые. Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Рождественский; сначала Политехнический, потом стадионы. За билетами на чтение стихов — стихов! — давились в очередях. Красиво? Красиво. Но честный вопрос: люди любили рифму или им просто не хватало воздуха? В стране, где прямо сказать нельзя, строка работала как форточка. Мандельштаму приписывают горькую шутку о том, что поэзию у нас уважают — за неё ведь убивают. Уважение, прямо скажем, специфическое. Вывод получается неприятный: поэзия цветёт там, где душно, а стоит открыть окна и раздать всем интернет — и она, ну, становится другой. Не мёртвой. Другой.

Теперь Instagram. Вернее, Рупи Каур. Канадка индийского происхождения, 2014 год, сборник «Milk and Honey», который она сначала выпустила почти самиздатом, а до этого выкладывала стихи и рисунки в соцсетях. Несколько коротких строк, никаких заглавных букв, знаков препинания днём с огнём не найдёшь, рядом — простенький рисунок пером. Итог: миллионы проданных экземпляров. Миллионы. Для поэтического сборника это цифры из параллельной вселенной: у нас тираж в тысячу считается приличным, а за две тысячи автору впору ставить бронзовый бюст. Критики схватились за сердце. В 2018-м поэтесса Ребекка Уоттс в журнале PN Review назвала всё это культом благородного любителя и упрекнула инстапоэтов в том, что мастерство для них — что-то почти неприличное. Спор вышел громкий; обе стороны остались при своём, а это, между нами, признак здорового литературного скандала.

Так это поэзия? Отвечу с занозой: местами да, местами — гороскоп, разбитый на строчки.

Но длина тут ни при чём, и вот это важно. Басё уложил целую вселенную в семнадцать слогов; Марциал две тысячи лет назад строгал эпиграммы короче нынешнего поста, и никто не требует отобрать у него диплом. Беда в другом: алгоритм вознаграждает узнаваемость. Строчка, в которой ты видишь себя, как в зеркале, — лайк, сохранить, репост. А хорошие стихи, как ни обидно, работают наоборот: говорят то, о чём ты не подозревал, пока не прочёл, и поначалу даже раздражают. Лента раздражения не терпит; палец уже уехал вниз.

Однако не стоит красить картину в одну краску. Январь 2021-го, инаугурация Байдена, на трибуну выходит двадцатидвухлетняя Аманда Горман и читает «The Hill We Climb». Видео разлетается по сетям за считаные часы; её книги, которые ещё даже не вышли, взлетают на верх продаж Amazon. Получается, что поэзию, якобы задушенную соцсетями, эти самые соцсети забросили на орбиту, как из катапульты. Ну и кто тут кого хоронит?

У нас — та же история, просто с другим адресом. Вера Полозкова в нулевые собирала читателей в «Живом журнале», когда там сидела вся читающая Москва, и её стихи гуляли по закладкам раньше, чем появилась бумажная книга; потом были залы, и залы стояли битком. Telegram-каналы с подборками стихов сегодня обрастают десятками тысяч подписчиков, и вряд ли все они — бывшие филологи. А в 2016-м Боб Дилан получил Нобелевскую премию по литературе, и старшее поколение возмущалось до хрипоты (хотя, положа руку на сердце, половина возмущавшихся Дилана не слушала).

Теперь самое весёлое.

В середине тридцатых годов XIX века читающая Россия сходила с ума по Владимиру Бенедиктову. Его сборник 1835 года расхватывали, его цитировали в гостиных, ему подражали; а Пушкин, живой и пишущий, многим казался уже вчерашним днём. Прошло почти два столетия. Вы можете прочесть наизусть хоть строчку Бенедиктова? Вот то-то. Instagram сегодня — тот же тысяча восемьсот тридцать пятый: девяносто девять Бенедиктовых и, возможно, один человек, которого мы поймём лет через сто. Фильтровать будут не редакторы толстых журналов и не худсоветы, а время; оно, зараза, строже любого худсовета.

Хоронить рано. Поэзия просто сменила прописку — и, как любой переехавший, оставила на старой квартире половину мебели и всех приличных людей. Мебель, впрочем, можно купить заново. А вот приличных людей придётся искать самим. Листайте медленнее.

Чичиков объезжал губернию ради мёртвых душ. Скупал их за бесценок, оформлял бумагами, закладывал в опекунский совет. Гений, если вдуматься. Одного он не учёл: живые души стоят куда дороже. Особенно те, у которых есть бюджет.

На прошлой неделе знакомый, владелец сети автомастерских, жаловался мне на кухне, что третий месяц ищет, кто сделает ему сайт с личным кабинетом, бота для записи и связку с 1С. А у меня в телефоне как раз жил человек, который такое делает. Я написал одно сообщение. Четыре минуты, не больше.

Стоп.

Вот тут и начинается самое любопытное. Оказывается, за эти четыре минуты можно получить деньги. Не комплимент и не «спасибо, дорогой», а деньги: по реферальной программе платят 10% от суммы контракта тому, кто привёл заказчика на IT-проект. Договорились на 200 000 ₽ — вам 20 000 ₽. Договорились на два миллиона — вам двести тысяч. А контракты, к слову, бывают от 100 000 ₽ до семи с лишним миллионов, и чем крупнее компания, тем толще выплата. Я посчитал десять процентов от семи миллионов и некоторое время сидел молча, глядя в стену.

Посредничество, если разобраться, занятие почтенное и древнее. Литературные агенты, породившие целую профессию, брали свой процент за то, что сводили издателя с автором, и никто не называл их бездельниками. Бальзак, всю жизнь убегавший от кредиторов, отдал бы половину «Человеческой комедии» за человека, который просто знает, у кого водятся деньги. Достоевский, подписавший со Стелловским договор, после которого пришлось написать «Игрока» за двадцать шесть дней, — тем более. Диккенс, человек практичный, наверняка считал каждый процент. И заметьте: никто из них не требовал от посредника «делать что-то руками». Посредник делает главное — он знает, кто кому нужен.

Устроено всё до обидного просто. Шаг первый: вы отвечаете на пару вопросов, чтобы прикинуть размер своего вознаграждения. Шаг второй: заполняете заявку о компании, которую рекомендуете. Шаг третий: ждёте, пока сделка закроется, и получаете деньги. Ни договоров на сорок страниц, ни вложений, ни необходимости разбираться, чем API отличается от админки. Честно скажу: «пассивный доход» — выражение, которое я обычно произношу с брезгливой гримасой. Но здесь оно почти уместно: вы не работаете над проектом, вы только рекомендуете. Правда, платят после закрытия сделки, а не после вашего красивого жеста, так что миллионов с дивана я не обещаю.

Кому это подходит? Да почти любому, у кого есть записная книжка. А у пишущего человека она особенно толстая: редакторы, владельцы типографий, организаторы фестивалей, одноклассник, ставший директором завода, соседка, у которой интернет-магазин варежек. Каждый из них рано или поздно произнесёт фразу «нам бы это автоматизировать» — и, как правило, произнесёт её в пустоту. Если вы окажетесь рядом в эту секунду, весь ваш заработок состоит в том, чтобы вспомнить адрес: https://маркетпульт.рф/refer — там заявка и все подробности.

Обломов, как известно, не встал. Штольц приносил ему выгодные предложения одно за другим, а Илья Ильич откладывал: до послезавтра, до переезда, до лучших времён. Раневская с её вишнёвым садом тоже отмахнулась: дачи? какая пошлость! Лопахин предлагал ей спасение, а она предпочла красиво проиграть. Сад ушёл с торгов. Печорин, тот просто скучал: любая возможность казалась ему заранее прочитанной. Три великих образа, три упущенных шанса, и ни один не стоил им даже билета на поезд. Нужно было всего лишь пошевелиться. Я не призываю вырубать вишнёвые сады. Я призываю написать одно сообщение.

Давайте по делу.

Теперь о том, что получит тот, кого вы приведёте, — рекомендовать пустышку неприлично. За исполнителями стоит команда с опытом больше двадцати лет и полный цикл работы от идеи до запуска. Сайты и веб-сервисы, CRM и ERP, админки, Telegram-боты и Mini Apps, ИИ-ассистенты и чат-боты на базе ChatGPT и других языковых моделей, мобильные приложения для iOS и Android, интеграции с 1С, AmoCRM и маркетплейсами, парсеры и автоматизация, финтех с платежами, подписками и проверкой клиентов — словом, программные решения под конкретную задачу, а не коробка, которую потом полгода впихивают в живой бизнес. Если задача есть у вас самих, ходить кругами не нужно: все услуги описаны здесь — https://маркетпульт.рф/services — и там же можно оставить заявку.

Кто я такой, чтобы всё это утверждать? Никто. Не финансовый гуру, не владелец яхты, даже не человек, который хорошо считает в уме. Просто автор, который однажды заметил, что чужая потребность и чужое умение лежат на разных концах города, а между ними нет ничего, кроме одного неловкого сообщения. И что неловкое сообщение, как выясняется, стоит денег.

Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ», и мы до сих пор гадаем, чем там всё кончилось. Свой второй том вы ещё не сожгли — возможно, даже не начали. Откройте записную книжку, пролистайте до человека с бюджетом и вечной жалобой на подрядчиков и сделайте то, чего не сделали Обломов и Раневская. Не лежите и не ждите торгов. Живые души, в отличие от мёртвых, любят, когда о них вспоминают вовремя. А хорошая концовка, как известно, всегда оставляет немного места для продолжения.

Жару я, братцы мои, переношу худо. Совсем худо.

Другой в самое пекло сидит себе за столом, обмахивается «Вечеркой», да еще и жмурится от удовольствия — вроде кот на завалинке. А я не таковский. Я от жары делаюсь неживой. Мысль во мне стынет и не ворочается, как кисель вчерашний.

А служил я в конторе «Заготутиль». Второй этаж, окна на юг, и стол мой — у самого окна. Местом этим я, грешным делом, гордился. Светло. Солнышко. Я, бывало, других жалел: сидят по углам, в потемках, корпят. А я — как барин, при свете.

Это зимой.

А летом мое барское место оборачивалось такой сковородкой, что к полудню я на нем, можно сказать, шкварчал. Но гордость — она ведь поперек здравого смысла стоит. Я терпел и виду не подавал.

И вот в июле — числа, кажись, десятого — является завхоз наш, Притыкин, и несет под мышкой коробку. А в коробке — он. Вентилятор. Настольный, черный, на лапах, с пропеллером за решеткой. «ЭВД», восемнадцать рублей с копейками — я после на накладной подсмотрел.

Поставили его на шкаф. Посреди комнаты. Притыкин воткнул вилку, щелкнул — и пошло.

Батюшки.

Ветерок. Живой, прохладный, шелковый такой ветерок пополз по комнате, тронул бумаги, пошевелил у Марьи Васильевны кудряшки на висках — и вся контора ахнула и обомлела от счастья, будто нам не вертушку за восемнадцать рублей включили, а самое море Черное прямо под окно подкатили.

А шкаф, между прочим, — возле моего стола. Вплотную.

И вышло само собой, без всякого, значит, постановления, что заведовать пропеллером — мне. По географии. Ближе всех сижу — мне и вертеть.

Тут бы и жить да радоваться. Но народ, братцы мои, он до дармового ветра жаден без всякой меры.

Марья Васильевна, счетовод, требует, чтоб дуло на нее: «я, — говорит, — дама, я духоты не выношу». Касьянов, который по учету, наоборот — криком кричит, чтоб на него не смело: у него, вишь, бумаги со стола летят, как голуби с голубятни. Один просит ближе. Другой — дальше. Третий — чтоб вертелся туда-сюда, а не стоял столбом.

И все — ко мне. Крути, Федор Кузьмич. Направь. Поверни.

Ну, тут во мне и проснулось.

Я, надо вам доложить, человек справедливый до самого корня. Не могу я, чтоб одному — море, а другому — Сахара. Не по-нашему это. И завел я порядок. Регламент.

Взял листок, разлинеил и повесил на шкаф: «График обдува». Каждому — по десять минут. Марье Васильевне с девяти до девяти десяти. Касьянову — с девяти десяти, но вполоборота, чтоб бумаги не трогало. И так далее, по кругу, через всю комнату, по часовой стрелке, как положено.

И сделался я при этом пропеллере — вроде как главный. Министр погоды. Сидят все и на меня глядят: когда моя очередь? А я с карандашиком — чирк, чирк — отмечаю, кому подуло, а кому еще дуть будет. Власть. Маленькая, а все же власть. И, скажу вам по чести, сладкая, как ирис.

Дошло до того, что Касьянов мне папиросу поднес. За внеочередные, значит, пять минут. А я не взял. Я неподкупный. Я на справедливости стою, как верстовой столб.

И вот тут-то все и перевернулось.

Входит в самый полдень сам Семен Семеныч, заведующий. Красный весь, платком себя по шее возит, пиджак — в руке. Жара его, стало быть, тоже достала.

Поглядел он на пропеллер. Поглядел на график мой. Потом на меня.

— Это что ж, — говорит, — у вас тут за обсерватория?

Я ему с достоинством докладываю: так, мол, и так, порядок, график, всем поровну, по десять минут, строго по кругу.

— По кругу, — говорит. — Это хорошо. Это по-хозяйски.

И велел Притыкину вертушку отнести к себе в кабинет. Насовсем. Потому, говорит, что у заведующего голова на всю контору работает, а в такой духоте она работать отказывается, и это уже вопрос государственный, а не десять минут Марье Васильевне на кудри.

Унесли.

И стало тихо. И жарко. И график мой на шкафу повис — бумажка бумажкой.

А главное что, братцы мои. Я ведь по своему же графику шел последним. Себя-то я в самый хвост поставил — для скромности, для примера. Чтоб, значит, сперва люди, а я уж потом.

Так вот этого «потом» и не наступило.

Весь июль я тот ветер по людям делил. Марье Васильевне дул, Касьянову дул, даже Притыкину, который мимо проходил, — и то доставалось. А на меня, на самого распорядителя, за все лето не дунуло ни разочка.

Сижу теперь у окна, на своей сковородке, обмахиваюсь папкой «Дело №14» и так, знаете, думаю.

Справедливость — она, конечно, вещь прекрасная. Спору нет. Только устроена она чудно: других обдувает, а тебя сушит.

Вы вдумайтесь: есть у меня дома член семьи, которого я не рожал, не женил, не прописывал. Он сам завелся.

Пакет с пакетами.

Висит на крючке у плиты. Толстый. Важный. Раздулся, как завхоз на пенсии. И внутри у него — вся моя порода, вся родословная, весь, так сказать, генофонд. Потому что пакет с пакетами — это не вещь. Это наследство.

Вы замечали? Деньги по наследству у нас мало кому достаются. Квартиру — поди дождись. А вот пакет с пакетами передается железно. От бабушки — к маме, от мамы — ко мне. И я уже чувствую, как он смотрит на моего сына. Выбирает.

И главное — он же растет. Я его не кормлю, а он толстеет. Приношу из магазина один пакет — а запихиваю его к двадцати. И двадцать первый почему-то уже там. Откуда? Не знаю. Они размножаются в темноте, как эти... ну, как грибы. Шуршат по ночам. Я слышу.

А достать оттуда нужный — это отдельный вид спорта. Национальный. Лезешь за ровненьким, крепеньким, с ручками — а вытаскиваешь мятого инвалида с дыркой на дне. И самый прочный, с какого-нибудь «Электротоваров», которого еще дед берег, — тот на самом дне. Лежит, как Ленин. Трогать нельзя. Он — на черный день.

Нет, вы вдумайтесь в это слово. «На черный день». Мы же все копим пакеты на черный день. На какую катастрофу? Что должно случиться, чтобы я сказал: «Так, семья, достаем ТОТ, из „Пятерочки“, две тысячи девятнадцатого года, он нас спасет»?

И выбросить нельзя. Вот это — святое. Выбросить пакет — это как выгнать из дома своего. Рука не поднимается. Он же еще... он же целый! У него ручки! Он нам послужит!

Жена говорит: выброси половину. Я открываю, беру стопку — и кладу обратно. Каждый. Этот — хороший, под мусор. Этот — с ручками, в поликлинику бахилы носить. Этот — красивый, подарок в нем кому-то отдать. А этот... этот просто хороший человек. Пусть живет.

И вот что интересно. Мусорных пакетов я покупаю. Отдельно. В рулоне. За сто двадцать рублей. При том что на крючке у меня висит триста штук бесплатных. Но те — те нельзя! Те — фонд. Неприкосновенный запас Родины.

А придет гость — настоящая драма. Уходит, ему надо что-то унести. Банку варенья, котлет в дорогу. И вот тут, дорогие мои, начинается выбор, как в музее. Я стою перед пакетом с пакетами и думаю: какой ему не жалко? Хороший — жалко. Он вернет? Не вернет. Пакет уходит из семьи навсегда, с концами, как сын в армию. Даю похуже. С дыркой. И стыдно. И жалко. И котлеты вывалятся.

А у мамы — у мамы отдельная каста. У нее пакеты сложены. Вы поняли? Не скомканы — сло-же-ны. В треугольнички. Как флаги. Как в армии простыни. Лежат в ящике ровным строем, и к ним — нельзя. Это уже не быт. Это иконостас.

И я вот думаю: вся наша жизнь — в этом пакете. Мы ничего не выбрасываем. Ни пакет, ни обиду, ни старую куртку, ни «а помнишь, в две тысячи десятом ты сказал». Все храним. На черный день. Копим, копим — крепенькое, с ручками, авось сгодится.

А черный день не приходит. Приходит обычный. Серенький. И в нем нужен всего один пакет — вынести мусор.

И я беру — покупной.

Четырнадцать лет работаю фельдшером на скорой в Сургуте. Зимой минус сорок, летом комары размером с воробья; и те, и другие кусаются.

Расскажу про деда Семеныча с улицы Энгельса, четвертый подъезд, второй этаж, дверь обита дерматином еще при Брежневе.

Первый вызов к нему был в октябре. Диспетчер: «Мужчина, восемьдесят один год, плохо с сердцем». Приезжаем, звоним, открывает — в чистой рубашке, побритый, пахнет «Шипром». А на столе пирог. Капустный, горячий, парит.

Давление сто двадцать на восемьдесят. Пульс шестьдесят восемь. Хоть в космос.

— Семеныч, а что болит?

— Да вот... тут, — показывает на живот. — Ну... отпустило уже.

Пирог мы съели. Как не съесть: человек пек.

Через неделю вызов снова. Теперь «колет в боку». Потом «звон в ушах». Потом «мушки в глазах». Потом «икота, третий день» — ей-богу, этого я не ожидал. Каждый раз новый симптом, и каждый раз пирог. Менял начинки: капуста, яйцо с луком, рыба, яблоки с корицей. Видно было, что человек не болеет, а готовится.

Старшая смены, Татьяна Ивановна, однажды вздохнула: «Мы же не можем так. Ложные вызовы, проверка». А я говорю: «Таня, ты его рыбный пробовала?» Пробовала. Замолчала.

Мы ж не дураки, все понимаем. Жена у него умерла шесть лет назад, дети в Тюмени и в Питере, вечера длинные, телефон молчит. А скорая — она приезжает всегда. Больше так никто не умеет.

Диспетчер наша, Люда, придумала выход. В журнале в графе «повод» у него теперь пишут не симптомы, а одно слово: «Пирог». Каждую субботу в семь. Ездим по очереди, меряем давление, сидим полчаса.

В прошлом месяце старший сын приехал из Тюмени, увидел этот журнал, спросил у Люды:

— А что за хроническое заболевание такое — «пирог»?

— Неизлечимое, — ответила Люда. — Лечится только вдвоем. И желательно с добавкой.

Собирает начальник отдел:
– С понедельника у нас плоская структура. Начальников больше нет. Все равны.
– Отлично! А кто теперь задачи раздает?
– Я.
– А премии?
– Тоже я.
– Так в чем же равенство?
– Как в чем. Я теперь равный. Просто немножко равнее вас. Самую малость.

Шестьдесят один год.

Столько Гюнтер Грасс молчал о том, что в семнадцать лет надел форму войск СС. Молчал — и при этом десятилетиями учил немцев стыду, памяти и умению смотреть правде в лицо. Ирония такая густая, что хоть на хлеб намазывай. Сегодня, к 99-летию со дня рождения, разбираемся, как человек с такой тайной умудрился стать совестью нации. И стал ли.

Начнём с места. Данциг, пригород Лангфур, 1927 год. Вольный город, который формально не принадлежал никому, а на деле его делили все желающие. Отец — немец, лавочник; мать — кашубка, то есть славянских корней. Лавка пахла селёдкой, керосином и мокрой мешковиной, а мальчик, выросший между прилавком и кухней, с детства усвоил главное: одна и та же улица может быть немецкой, польской и ничьей — в зависимости от того, кто сегодня громче кричит. Из этого сора, из этой путаницы языков и паспортов потом вырастет вся его проза.

Война. Семнадцатилетним его призвали; он рвался в подводники (романтика, ничего не поделаешь), а оказался в танковой дивизии СС «Фрундсберг». Весной 1945-го — ранение, госпиталь, американский плен. По собственным словам, ни разу не выстрелил. Проверить это нельзя; верить или нет — дело вкуса. Но факт остаётся фактом: о форме он не обмолвился ни в одной автобиографической заметке, ни в одном интервью, ни разу.

После плена — совсем не писательская жизнь. Работа в калийной шахте, ученичество у каменотёса, Дюссельдорфская академия художеств, джаз-банд, где он играл на стиральной доске. На стиральной доске, представьте! Будущий нобелевский лауреат наяривал на том, чем обычно полощут бельё. Потом — Париж, мансарда, и там, в середине пятидесятых, начинает складываться книга, после которой немецкая литература уже не будет прежней.

«Жестяной барабан», 1959 год. Рассказчик Оскар Мацерат сидит в психиатрической лечебнице и сообщает нам, что он пациент, зато его санитар — вне подозрений. Допустим, говорит он. Допустим. В три года Оскар решает: взрослеть не стану, мерзкое это занятие, — и нарочно слетает с погребной лестницы. Рост застывает. Остаётся барабан, на котором он выбивает ритм чужой истории, и голос, способный крошить стёкла в окнах. Гротеск, барокко, похабщина, фантасмагория — и сквозь всё это проступает то, о чём послевоенная Германия предпочитала не говорить вообще: как обычные мещане, лавочники и почтовые служащие тихо, без пафоса, дали нацизму въехать к себе в гостиную.

Реакция? Бременский сенат отказался вручать Грассу литературную премию — слишком непристойно. В 1997 году в американском штате Оклахома полиция изымала у людей видеокассеты с экранизацией. Экранизацию Фолькера Шлёндорфа, между прочим, увенчали «Золотой пальмовой ветвью» и «Оскаром», а Оскара-мальчика сыграл двенадцатилетний Дэвид Беннент, взрослый взгляд которого до сих пор снится кинокритикам в кошмарах.

Дальше — «Кошки-мышки» (1961) и «Собачьи годы» (1963); вместе с «Барабаном» это называют данцигской трилогией. Первая — тонкая, злая повесть о Иоахиме Малькe, мальчишке с огромным кадыком, который сначала прячет его под шарфами и побрякушками, а потом, спасаясь от насмешек, превращается в героя войны и мечтает об Рыцарском кресте. Герой? Или жертва собственной нелепости? Грасс не отвечает — и правильно. Вторая — огромный, неровный, бешено энергичный роман о дружбе и предательстве двух мальчишек, один из которых мастерит чучела, а другой не может простить ему то, чего, возможно, никогда и не было. Читается трудно. Зато не забывается.

Влияние? Сальман Рушди прямо говорил, что без «Барабана» не было бы «Детей полуночи»; магический реализм Маркеса и Джона Ирвинга тоже стоит на этом фундаменте, хотя оба, конечно, скажут, что стоят на собственном. Главное же в другом. Грасс вытащил немецкий язык из «литературы руин» — сухой, скупой, виноватой — и заставил его снова орать, хохотать и ругаться. После него писать о войне вполголоса стало необязательно.

Параллельно он занимался политикой, причём не из кабинета, а с трибуны: ездил по стране на предвыборных турах Вилли Брандта, спорил, ругался, подписывал воззвания. В 1990-м его пугало объединение Германии: помнил, чем кончалась прошлая «великая Германия». Многие тогда обиделись. Но в 1999-м Шведская академия присудила ему Нобелевскую премию за «весёлые чёрные басни», которые показывают «забытое лицо истории». Формулировка, согласитесь, почти издевательски точная — как оказалось.

Потому что в 2006-м вышла автобиография «Луковица памяти» (в русском переводе «Хождение раком» — это другая книга, не путайте; там речь о гибели «Вильгельма Густлоффа»). В «Луковице» он слой за слоем снимал кожуру с собственной жизни — и на одном из слоёв оказалась СС. Скандал вышел оглушительный. Требовали вернуть премию, Лех Валенса предлагал отказаться от звания почётного гражданина Гданьска; Грасс не вернул ничего, но и оправдываться особо не стал: стыд, написал он, не отпускал его всю жизнь. Верить? Решайте сами. Мне кажется, что молчание было трусостью, а книга — запоздалым, но всё-таки мужеством. Одно другого не отменяет.

Последний большой шум случился в 2012-м: стихотворение «Что должно быть сказано» об Израиле и иранской угрозе — и Израиль объявил писателя нежелательной персоной. Старик в очередной раз оказался в центре бури, и, кажется, ему это даже нравилось. Умер Грасс в апреле 2015 года в Любеке, в восемьдесят семь лет.

Что остаётся? Книги, которые кусаются до сих пор. И вопрос, неудобный для каждого из нас: если в семнадцать тебе дали форму и приказ, кем ты станешь в семьдесят восемь? Оскар Мацерат перестал расти, чтобы не отвечать. Его создатель вырос, постарел и всё-таки ответил. Поздно. Но ответил.

Каждый второй совет начинающему писателю звучит одинаково: читай. Больше. Ещё больше. Его повторяют на курсах, в блогах и в курилках у издательств, повторяют так часто, что вопрос «а это вообще правда?» никому не приходит в голову. Зря. Давайте спросим. Без реверансов.

Сначала — сторона обвинения. Стивен Кинг в книге «Как писать книги» рубит с плеча: нет времени читать — нет времени и писать, точка. Сам он, по собственным словам, проглатывает семьдесят-восемьдесят книг в год и таскает томик повсюду — в очередь, к стоматологу, даже на бейсбольный матч, где, казалось бы, положено смотреть на поле. Авторитетно? Ещё как.

Подозрительно авторитетно.

Потому что говорит человек, который прочёл гору книг и выжил, то есть тот, кому гора не помешала. А сколько людей прочли столько же и не написали ни строчки? Никто не считал: у неудачников не бывает мемуаров, а у читателей без единой собственной страницы — тем более. Классическая ошибка выжившего, и Кинг, при всём уважении, влезает в неё как в тёплую ванну.

Возьмём Рэя Брэдбери — его любимую цитату в этом споре. В колледж он не пошёл, денег не было, и около десяти лет почти каждую неделю просиживал в публичной библиотеке Лос-Анджелеса; позже говорил, что закончил не университет, а библиотеку. Красивая легенда. Только вторая её половина обычно теряется по дороге: параллельно он писал. По рассказу в неделю, кривых, неудачных, десятками. Он утверждал, что невозможно сочинить пятьдесят два плохих рассказа подряд, не проскочив между ними хотя бы одного хорошего. Читал и писал. Не «или», не «сначала одно, потом другое».

А теперь неудобный пример. Чарльза Диккенса в двенадцать лет отправили клеить этикетки на банки с ваксой, пока отец сидел в долговой тюрьме. Школа — обрывками, образование — считайте, никакого. Что оставалось? Отцовская полка: Фильдинг, Смоллетт, «Робинзон Крузо», «Тысяча и одна ночь». Позже он отдал эту полку Дэвиду Копперфилду (вместе с куском собственной биографии), и книги там спасают мальчика от всего сразу. Тут чтение работало как школа, которой не было. Заменитель. Но заменитель чего — таланта? Вряд ли; талант, судя по всему, прилагался отдельно.

Хемингуэй вообще смотрел на литературу как на бокс. В 1950-м он объяснял журналистке, что победил Тургенева по очкам, потом потренировался и побил Мопассана, со Стендалем свёл две ничьи, а вот в ринг с Толстым без крайней нужды не полезет — разве что совсем свихнётся. Забавно, правда? Он читал не ради удовольствия. Он читал как соперник: щупал, искал, где у чемпиона слабое место. В Париже двадцатых брал книги в «Шекспире и компании» у Сильвии Бич — денег на покупку не было, зато был читательский билет — и глотал русских в переводах Констанс Гарнетт.

Теперь Шекспир, самый показательный случай. Бен Джонсон обронил про него знаменитое «немного латыни и ещё меньше греческого» — мол, университетов не кончал. А между тем сюжеты римских пьес Шекспир утащил почти целиком у Плутарха (в английском переводе Томаса Норта), английские хроники — у Холиншеда. Вот так читают гении: не «для общего развития», а с отмычкой в кармане. Не читатели — воры.

Борхес, пожалуй, самый честный читатель столетия, написал однажды: пусть другие хвалятся написанными страницами, он гордится прочитанными. Красиво. Но посмотрите, что вышло из этой гордости: не романы-кирпичи, а короткие, плотные, как слиток, рассказы, где каждая фраза переплавлена из десятков чужих. Прочёл на сто томов — выдал тонкую книжку, но выдал! А теперь представьте человека, который прочёл на сто томов и не выдал ничего. Таких тысячи. Они сидят на форумах, знают все приёмы, разберут по косточкам любую сцену — и ни одной своей не напишут.

Вот она, ловушка, о которой не любят говорить. Чтение — самый респектабельный способ не писать. Сел с книгой — вроде работаешь, вроде учишься, совесть чиста. «Мне пока рано, я ещё не дочитал Джойса». Не дочитаешь. Полка бесконечна; её хватит и на эту жизнь, и на следующую. А минут через пять после первой страницы чужого шедевра начинающий автор обычно впадает в тихое отчаяние: куда уж мне. Закрывает ноутбук. Берёт книгу. Круг замкнулся.

Так правда или нет? Полуправда, причём довольно ехидная. Читать, чтобы писать, нужно — как нужно есть, чтобы бегать. Но из того, что без еды не побежишь, не следует, что чем больше съел, тем быстрее добежал. Читать — необходимо; читать много — полезно; читать вместо письма — гибель. Рабочая формула проще, чем кажется: разбирай чужие тексты, как механик разбирает мотор (зачем здесь сцена? почему обрыв именно тут? чем держится диалог?), а потом иди и собирай свой. Кривой, дымящий, но свой.

Чтение — это разгон. Но самолёт, который бесконечно разгоняется по полосе, никуда ещё не прилетел.

Закройте книгу. Хотя бы на сегодня. Откройте чистую страницу и напишите первое плохое предложение: с ним у вас появится то, чего нет ни у Кинга, ни у Борхеса, — ваше собственное.

Удивлять я любил. Тихо, без крику, но чтоб человек после моего подарка неделю ходил пришибленный — вот это я понимал.

Другой придет на юбилей, сунет конверт — и сидит, доволен собой, как будто подвиг совершил. А я не таковский. Конверт — это, братцы, не подарок, а расписка в собственной бедности фантазии.

И вот — юбилей. Зинаиде Пална, свояченице, стукало шестьдесят.

Шестьдесят — дата серьезная. Тут абы чем не отделаешься. Тем более что за столом обещался быть Эдуард Семенович — свояк по дальней линии, человек с таким достатком и таким пузом, что всякий его подарок заранее давил окружающих одним фактом своего существования. В прошлый раз он притащил кофемашину. С трубочкой, из которой шел пар прямо в лицо гостям. Весь вечер только про трубочку и говорили.

Меня это, не скрою, подкашивало.

И тут я увидел рекламу. Фотопечать на торте. «Любое ваше фото — на сладкой поверхности. Съедобные чернила, безопасно». Две тыщи триста девяносто. Я как прочитал — так меня горячим и обдало. Вот оно. Пусть Эдуард со своей трубочкой подавится.

Нашел я, значит, фотографию. Старую, групповую, с прошлого застолья. Зинаида Пална там в центре, в кофте с люрексом, рукой машет — красота, одним словом, историческая. Обрезал я ее по приложению, кадрировал. Палец, правда, у меня толстый, а фотографии в телефоне мелкие, одна на другую налезают, как караси в ведре. Но я человек аккуратный. Выбрал. Загрузил. Нажал.

Приложение мне показало картиночку — ма-а-ленькую, с ноготь. Я прищурился. Вроде она. Лицо, кофта. Порядок. Оплатил.

И стал ждать торжества, потирая, можно сказать, руки.

Торжество настало.

Стол ломится. Эдуард Семенович сидит во главе, пыхтит, важничает. Подарил он, между прочим, в этот раз всего-навсего плед. Я на этот плед поглядел снисходительно. Ты, думаю, голубчик, с пледом своим, а я сейчас эпоху переверну.

Внесли торт. Коробка белая, лента. Я встал. Откашлялся. Сказал речь — короткую, но, прямо скажу, достойную. Про то, что иные дарят вещи, а я дарю память. Открыл коробку торжественно, двумя руками.

И — тишина.

Такая, братцы, тишина, что слышно было, как у Эдуарда в животе кофемашина булькнула.

На торте, в сахарной глазури, в полный, можно сказать, размер, безупречно пропечатанное съедобными чернилами, располагалось лицо.

Мое.

Мое собственное лицо. То самое, которое я снимал третьего дня у зеркала — показать сыну новую коронку. Рот до ушей, палец оттягивает щеку, золотой зуб сверкает на всю кондитерскую мощь.

Зинаида Пална смотрела на торт. Торт смотрел на Зинаиду Палну. Я — в пол.

— Это кто ж, — говорит она тихо, — это ты, Гриша, что ли, мне себя подарил?

Эдуард Семенович крякнул в плед и начал мелко, обидно трястись.

И вот тут, братцы, человек либо погибает, либо спасается. Третьего не дано.

Я поднял голову. Обвел стол медленным, значительным взглядом. И сказал — негромко, но так, что ложки замерли:

— А это, Зинаида Пална, не ошибка. Это, если хотите, концепция. Я вам дарю не картинку. Я вам дарю человека, который вас шестьдесят лет уважает. Вот он. Весь тут. Кушайте на здоровье.

За столом помолчали.

А потом Зинаида Пална всхлипнула, обняла меня через стол, опрокинув при этом миску с салатом, и объявила, что роднее подарка у нее в жизни не было. И что Эдуард со своим пледом пускай идет плед свой греет.

Торт съели до крошки. Мне, по справедливости, достался собственный нос. Говорят, вышло сладко.

С тех пор я удивлять перестал. Боязно. В следующий раз, чего доброго, загружу по ошибке пачку пельменей — а мне скажут, что это опять концепция.