Барабанщик с тайной: что Гюнтер Грасс скрывал 61 год и за что ему всё равно дали Нобеля

Шестьдесят один год.

Столько Гюнтер Грасс молчал о том, что в семнадцать лет надел форму войск СС. Молчал — и при этом десятилетиями учил немцев стыду, памяти и умению смотреть правде в лицо. Ирония такая густая, что хоть на хлеб намазывай. Сегодня, к 99-летию со дня рождения, разбираемся, как человек с такой тайной умудрился стать совестью нации. И стал ли.

Начнём с места. Данциг, пригород Лангфур, 1927 год. Вольный город, который формально не принадлежал никому, а на деле его делили все желающие. Отец — немец, лавочник; мать — кашубка, то есть славянских корней. Лавка пахла селёдкой, керосином и мокрой мешковиной, а мальчик, выросший между прилавком и кухней, с детства усвоил главное: одна и та же улица может быть немецкой, польской и ничьей — в зависимости от того, кто сегодня громче кричит. Из этого сора, из этой путаницы языков и паспортов потом вырастет вся его проза.

Война. Семнадцатилетним его призвали; он рвался в подводники (романтика, ничего не поделаешь), а оказался в танковой дивизии СС «Фрундсберг». Весной 1945-го — ранение, госпиталь, американский плен. По собственным словам, ни разу не выстрелил. Проверить это нельзя; верить или нет — дело вкуса. Но факт остаётся фактом: о форме он не обмолвился ни в одной автобиографической заметке, ни в одном интервью, ни разу.

После плена — совсем не писательская жизнь. Работа в калийной шахте, ученичество у каменотёса, Дюссельдорфская академия художеств, джаз-банд, где он играл на стиральной доске. На стиральной доске, представьте! Будущий нобелевский лауреат наяривал на том, чем обычно полощут бельё. Потом — Париж, мансарда, и там, в середине пятидесятых, начинает складываться книга, после которой немецкая литература уже не будет прежней.

«Жестяной барабан», 1959 год. Рассказчик Оскар Мацерат сидит в психиатрической лечебнице и сообщает нам, что он пациент, зато его санитар — вне подозрений. Допустим, говорит он. Допустим. В три года Оскар решает: взрослеть не стану, мерзкое это занятие, — и нарочно слетает с погребной лестницы. Рост застывает. Остаётся барабан, на котором он выбивает ритм чужой истории, и голос, способный крошить стёкла в окнах. Гротеск, барокко, похабщина, фантасмагория — и сквозь всё это проступает то, о чём послевоенная Германия предпочитала не говорить вообще: как обычные мещане, лавочники и почтовые служащие тихо, без пафоса, дали нацизму въехать к себе в гостиную.

Реакция? Бременский сенат отказался вручать Грассу литературную премию — слишком непристойно. В 1997 году в американском штате Оклахома полиция изымала у людей видеокассеты с экранизацией. Экранизацию Фолькера Шлёндорфа, между прочим, увенчали «Золотой пальмовой ветвью» и «Оскаром», а Оскара-мальчика сыграл двенадцатилетний Дэвид Беннент, взрослый взгляд которого до сих пор снится кинокритикам в кошмарах.

Дальше — «Кошки-мышки» (1961) и «Собачьи годы» (1963); вместе с «Барабаном» это называют данцигской трилогией. Первая — тонкая, злая повесть о Иоахиме Малькe, мальчишке с огромным кадыком, который сначала прячет его под шарфами и побрякушками, а потом, спасаясь от насмешек, превращается в героя войны и мечтает об Рыцарском кресте. Герой? Или жертва собственной нелепости? Грасс не отвечает — и правильно. Вторая — огромный, неровный, бешено энергичный роман о дружбе и предательстве двух мальчишек, один из которых мастерит чучела, а другой не может простить ему то, чего, возможно, никогда и не было. Читается трудно. Зато не забывается.

Влияние? Сальман Рушди прямо говорил, что без «Барабана» не было бы «Детей полуночи»; магический реализм Маркеса и Джона Ирвинга тоже стоит на этом фундаменте, хотя оба, конечно, скажут, что стоят на собственном. Главное же в другом. Грасс вытащил немецкий язык из «литературы руин» — сухой, скупой, виноватой — и заставил его снова орать, хохотать и ругаться. После него писать о войне вполголоса стало необязательно.

Параллельно он занимался политикой, причём не из кабинета, а с трибуны: ездил по стране на предвыборных турах Вилли Брандта, спорил, ругался, подписывал воззвания. В 1990-м его пугало объединение Германии: помнил, чем кончалась прошлая «великая Германия». Многие тогда обиделись. Но в 1999-м Шведская академия присудила ему Нобелевскую премию за «весёлые чёрные басни», которые показывают «забытое лицо истории». Формулировка, согласитесь, почти издевательски точная — как оказалось.

Потому что в 2006-м вышла автобиография «Луковица памяти» (в русском переводе «Хождение раком» — это другая книга, не путайте; там речь о гибели «Вильгельма Густлоффа»). В «Луковице» он слой за слоем снимал кожуру с собственной жизни — и на одном из слоёв оказалась СС. Скандал вышел оглушительный. Требовали вернуть премию, Лех Валенса предлагал отказаться от звания почётного гражданина Гданьска; Грасс не вернул ничего, но и оправдываться особо не стал: стыд, написал он, не отпускал его всю жизнь. Верить? Решайте сами. Мне кажется, что молчание было трусостью, а книга — запоздалым, но всё-таки мужеством. Одно другого не отменяет.

Последний большой шум случился в 2012-м: стихотворение «Что должно быть сказано» об Израиле и иранской угрозе — и Израиль объявил писателя нежелательной персоной. Старик в очередной раз оказался в центре бури, и, кажется, ему это даже нравилось. Умер Грасс в апреле 2015 года в Любеке, в восемьдесят семь лет.

Что остаётся? Книги, которые кусаются до сих пор. И вопрос, неудобный для каждого из нас: если в семнадцать тебе дали форму и приказ, кем ты станешь в семьдесят восемь? Оскар Мацерат перестал расти, чтобы не отвечать. Его создатель вырос, постарел и всё-таки ответил. Поздно. Но ответил.