Фототорт, или Как я на чужом юбилее собственным лицом угощал

Удивлять я любил. Тихо, без крику, но чтоб человек после моего подарка неделю ходил пришибленный — вот это я понимал.

Другой придет на юбилей, сунет конверт — и сидит, доволен собой, как будто подвиг совершил. А я не таковский. Конверт — это, братцы, не подарок, а расписка в собственной бедности фантазии.

И вот — юбилей. Зинаиде Пална, свояченице, стукало шестьдесят.

Шестьдесят — дата серьезная. Тут абы чем не отделаешься. Тем более что за столом обещался быть Эдуард Семенович — свояк по дальней линии, человек с таким достатком и таким пузом, что всякий его подарок заранее давил окружающих одним фактом своего существования. В прошлый раз он притащил кофемашину. С трубочкой, из которой шел пар прямо в лицо гостям. Весь вечер только про трубочку и говорили.

Меня это, не скрою, подкашивало.

И тут я увидел рекламу. Фотопечать на торте. «Любое ваше фото — на сладкой поверхности. Съедобные чернила, безопасно». Две тыщи триста девяносто. Я как прочитал — так меня горячим и обдало. Вот оно. Пусть Эдуард со своей трубочкой подавится.

Нашел я, значит, фотографию. Старую, групповую, с прошлого застолья. Зинаида Пална там в центре, в кофте с люрексом, рукой машет — красота, одним словом, историческая. Обрезал я ее по приложению, кадрировал. Палец, правда, у меня толстый, а фотографии в телефоне мелкие, одна на другую налезают, как караси в ведре. Но я человек аккуратный. Выбрал. Загрузил. Нажал.

Приложение мне показало картиночку — ма-а-ленькую, с ноготь. Я прищурился. Вроде она. Лицо, кофта. Порядок. Оплатил.

И стал ждать торжества, потирая, можно сказать, руки.

Торжество настало.

Стол ломится. Эдуард Семенович сидит во главе, пыхтит, важничает. Подарил он, между прочим, в этот раз всего-навсего плед. Я на этот плед поглядел снисходительно. Ты, думаю, голубчик, с пледом своим, а я сейчас эпоху переверну.

Внесли торт. Коробка белая, лента. Я встал. Откашлялся. Сказал речь — короткую, но, прямо скажу, достойную. Про то, что иные дарят вещи, а я дарю память. Открыл коробку торжественно, двумя руками.

И — тишина.

Такая, братцы, тишина, что слышно было, как у Эдуарда в животе кофемашина булькнула.

На торте, в сахарной глазури, в полный, можно сказать, размер, безупречно пропечатанное съедобными чернилами, располагалось лицо.

Мое.

Мое собственное лицо. То самое, которое я снимал третьего дня у зеркала — показать сыну новую коронку. Рот до ушей, палец оттягивает щеку, золотой зуб сверкает на всю кондитерскую мощь.

Зинаида Пална смотрела на торт. Торт смотрел на Зинаиду Палну. Я — в пол.

— Это кто ж, — говорит она тихо, — это ты, Гриша, что ли, мне себя подарил?

Эдуард Семенович крякнул в плед и начал мелко, обидно трястись.

И вот тут, братцы, человек либо погибает, либо спасается. Третьего не дано.

Я поднял голову. Обвел стол медленным, значительным взглядом. И сказал — негромко, но так, что ложки замерли:

— А это, Зинаида Пална, не ошибка. Это, если хотите, концепция. Я вам дарю не картинку. Я вам дарю человека, который вас шестьдесят лет уважает. Вот он. Весь тут. Кушайте на здоровье.

За столом помолчали.

А потом Зинаида Пална всхлипнула, обняла меня через стол, опрокинув при этом миску с салатом, и объявила, что роднее подарка у нее в жизни не было. И что Эдуард со своим пледом пускай идет плед свой греет.

Торт съели до крошки. Мне, по справедливости, достался собственный нос. Говорят, вышло сладко.

С тех пор я удивлять перестал. Боязно. В следующий раз, чего доброго, загружу по ошибке пачку пельменей — а мне скажут, что это опять концепция.