Поэзию хоронят с IV века до нашей эры. Проверка показала: покойница сидит в Instagram

Каждые лет двадцать кто-нибудь солидный, в хорошем пиджаке, выходит к микрофону и сообщает: поэзия умерла. Некролог зачитывается с выражением, венки заказаны заранее. А наутро выясняется, что покойница накануне вечером собрала полный зал. Или полмиллиона лайков. Или — для пиджака обиднее всего — и то и другое сразу.

Стоп.

Давайте не будем махать кадилом, а проведём проверку, как положено: с датами, именами и без жалости. Для начала — хоронят её давно и с упоением. Платон в «Государстве» (это четвёртый век до нашей эры, если кто-то забыл) предлагал выставить поэтов за ворота идеального города; и не потому, что стихи скучны, а потому, что они, видите ли, слишком сильно действуют на граждан. Гегель, добравшись в лекциях по эстетике до искусства, объявил, что для нас оно осталось в прошлом, и преспокойно пошёл обедать. Поэзия пережила и философа, и его обед, и пару империй сверху. Нахальство, иначе не скажешь.

Теперь про золотой век, который все любят вспоминать со слезой. Шестидесятые. Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Рождественский; сначала Политехнический, потом стадионы. За билетами на чтение стихов — стихов! — давились в очередях. Красиво? Красиво. Но честный вопрос: люди любили рифму или им просто не хватало воздуха? В стране, где прямо сказать нельзя, строка работала как форточка. Мандельштаму приписывают горькую шутку о том, что поэзию у нас уважают — за неё ведь убивают. Уважение, прямо скажем, специфическое. Вывод получается неприятный: поэзия цветёт там, где душно, а стоит открыть окна и раздать всем интернет — и она, ну, становится другой. Не мёртвой. Другой.

Теперь Instagram. Вернее, Рупи Каур. Канадка индийского происхождения, 2014 год, сборник «Milk and Honey», который она сначала выпустила почти самиздатом, а до этого выкладывала стихи и рисунки в соцсетях. Несколько коротких строк, никаких заглавных букв, знаков препинания днём с огнём не найдёшь, рядом — простенький рисунок пером. Итог: миллионы проданных экземпляров. Миллионы. Для поэтического сборника это цифры из параллельной вселенной: у нас тираж в тысячу считается приличным, а за две тысячи автору впору ставить бронзовый бюст. Критики схватились за сердце. В 2018-м поэтесса Ребекка Уоттс в журнале PN Review назвала всё это культом благородного любителя и упрекнула инстапоэтов в том, что мастерство для них — что-то почти неприличное. Спор вышел громкий; обе стороны остались при своём, а это, между нами, признак здорового литературного скандала.

Так это поэзия? Отвечу с занозой: местами да, местами — гороскоп, разбитый на строчки.

Но длина тут ни при чём, и вот это важно. Басё уложил целую вселенную в семнадцать слогов; Марциал две тысячи лет назад строгал эпиграммы короче нынешнего поста, и никто не требует отобрать у него диплом. Беда в другом: алгоритм вознаграждает узнаваемость. Строчка, в которой ты видишь себя, как в зеркале, — лайк, сохранить, репост. А хорошие стихи, как ни обидно, работают наоборот: говорят то, о чём ты не подозревал, пока не прочёл, и поначалу даже раздражают. Лента раздражения не терпит; палец уже уехал вниз.

Однако не стоит красить картину в одну краску. Январь 2021-го, инаугурация Байдена, на трибуну выходит двадцатидвухлетняя Аманда Горман и читает «The Hill We Climb». Видео разлетается по сетям за считаные часы; её книги, которые ещё даже не вышли, взлетают на верх продаж Amazon. Получается, что поэзию, якобы задушенную соцсетями, эти самые соцсети забросили на орбиту, как из катапульты. Ну и кто тут кого хоронит?

У нас — та же история, просто с другим адресом. Вера Полозкова в нулевые собирала читателей в «Живом журнале», когда там сидела вся читающая Москва, и её стихи гуляли по закладкам раньше, чем появилась бумажная книга; потом были залы, и залы стояли битком. Telegram-каналы с подборками стихов сегодня обрастают десятками тысяч подписчиков, и вряд ли все они — бывшие филологи. А в 2016-м Боб Дилан получил Нобелевскую премию по литературе, и старшее поколение возмущалось до хрипоты (хотя, положа руку на сердце, половина возмущавшихся Дилана не слушала).

Теперь самое весёлое.

В середине тридцатых годов XIX века читающая Россия сходила с ума по Владимиру Бенедиктову. Его сборник 1835 года расхватывали, его цитировали в гостиных, ему подражали; а Пушкин, живой и пишущий, многим казался уже вчерашним днём. Прошло почти два столетия. Вы можете прочесть наизусть хоть строчку Бенедиктова? Вот то-то. Instagram сегодня — тот же тысяча восемьсот тридцать пятый: девяносто девять Бенедиктовых и, возможно, один человек, которого мы поймём лет через сто. Фильтровать будут не редакторы толстых журналов и не худсоветы, а время; оно, зараза, строже любого худсовета.

Хоронить рано. Поэзия просто сменила прописку — и, как любой переехавший, оставила на старой квартире половину мебели и всех приличных людей. Мебель, впрочем, можно купить заново. А вот приличных людей придётся искать самим. Листайте медленнее.