Лента контента

Егор нанялся ночным сторожем в «Ривьеру» от полной безнадеги. Курортный сезон в Феодосии кончился, шабашки высохли, а есть хотелось каждый день — вот незадача.

«Ривьера» — это была не гостиница даже, а недоразумение. Огромный дом дореволюционной постройки на склоне над морем, в стороне от набережной, за кипарисами. Кто-то из старых господ отгрохал его еще до всех революций — не то водолечебницу, не то доходный дом, — а после дом сто раз перестраивали, достраивали крылья, ломали, лепили заново. И вышло чудовище. Коридоры в «Ривьере» никуда не вели. Лестницы кончались стеной. Дверь могла открыться в кладовку размером с гроб или в кирпичную кладку — просто кирпич, вплотную, будто там что-то навсегда заперли.

Новый хозяин — Аслан Мурадович, гладкий, пахнущий дорогим одеколоном — купил развалину по дешевке и «доводил под бутик-отель». Гостей пока пускал редких: приезжали «на просмотр», по одному, без семей. Ночевали. Утром машина отвозила их «на вокзал». Егор ни разу не видел, чтоб кого-то отвозили. Но чемоданов после них не оставалось. И это он себе так объяснял: раз чемоданов нет — значит, уехали.

Логично же.

Ночью дом жил.

Скрипело. Постукивало. По вентиляции, если приложить ухо, тянуло сквозняком — и вместе со сквозняком приходил запах: горячий, жирный, как от котельной, где топят не углем. Котельная была в подвале. Егор туда не совался — Аслан не велел, а Егор не спорил: платили вперед, наличкой, грех жаловаться.

Он коротал ночи в каморке у входа, с телефоном и наушником. Крутил старое, отцовское. Сплин негромко тянул:

«Мое сердце остановилось,
мое сердце замерло».

На пятую ночь он полез искать течь — с потолка в холле капало. И заблудился. В доме, который обходил каждую ночь.

Коридор, который он знал, вдруг раздвоился. Один рукав вел к лестнице, какой Егор прежде не видел, — узкой, крутой, уходящей вниз, в теплую темноту, откуда несло тем самым запахом. Он спустился. Ноги сами.

Внизу была комната без окон.

Крюки в потолке. Оцинкованный желоб в полу — с уклоном, к сливу. У стены — печь. Большая, кустарная, с закопченной дверцей, еще теплая. А рядом, на полке, аккуратным рядком — часы. Наручные, карманные, дешевые «Слава» и дорогая «Омега». Много. Десятка три. Все стоят. И каждые показывают свое время — будто их сняли с руки в разные ночи и положили сюда как метку. Как зарубку.

Егор попятился.

Наверху, далеко, хлопнула дверь. Шаги — неспешные, уверенные, знающие в этом лабиринте каждый поворот, чего про Егора никак нельзя было сказать. Свет в коридоре погас. Потом еще один. Кто-то методично, комната за комнатой, гасил за собой лампы, спускаясь.

В наушнике, который Егор забыл вынуть, все звучало, все повторялось, будто прощаясь:

«Мое сердце остановилось…»

— Егорушка, — донесся сверху ласковый, гладкий голос, и не было в нем ни капли злости — одна хозяйская забота. — Ты, я гляжу, все комнаты обошел. Молодец. Осталась одна. Самая последняя. Пойдем, покажу.

Шаги приблизились к лестнице.

Егор оглядел комнату без окон. Крюки. Желоб. Теплую печь. Полку с чужими остановившимися часами, где как раз хватало места еще для одних.

Для его.

Нину послали на дальний участок в конце ноября, когда в тайге уже лег серьезный снег, а солнце над кедрачом вставало ленивое и красное, как остывающий уголь.

Фельдшер в глухом Алтае — это врач, акушер, ветеринар и немножко поп. Тебя зовут ко всем и по любому поводу. Нина за шесть лет отвыкла морщиться. Кровь так кровь, послед так послед — руки помыл и живи дальше. Она пила крепкий чай с молоком, любила соленые грузди с прошлой осени и терпеть не могла, когда ее жалели.

Вызов пришел странный.

Записку принес попутный мужик с подводой из Верх-Кажи — деревни, которой почти и нет: восемь дворов, завалившаяся ферма, а на самом отшибе, у синей стены кедрача, — дом Кузьмы. Бумажка была помятая, буквы кривые, будто их выводил человек, отвыкший держать карандаш:

«Матери худо. Приезжайте. К.»

Кузьму в округе знали и не знали разом. Чучельник. По-нынешнему — таксидермист. Свозили ему добытчики соболей, глухарей, рысьи да медвежьи головы для городских кабинетов. Делал чисто, дорого, брал натурой. Жил бобылем, при матери. Мать, Степаниду, годов десять как не видали: слегла, мол. «Плоха совсем, — ронял Кузьма, наезжая в сельпо за солью и спиртом. — Лежит. Не встает». И уезжал.

Нина добралась к сумеркам. Изба стояла крепкая, темная, вросшая в снег по самые окна. Пахнуло, едва открылась дверь, — формалином и чем-то еще, сладким, придонным, отчего чай в желудке подкатил к горлу.

По стенам — чучела. Соболя, куницы, глухарь с распущенным хвостом, волк в углу с оскалом. Десятки стеклянных глаз. И все — Нина могла поклясться — чуть повернулись, когда она вошла.

— Проходи, дочка, — Кузьма был тих, опрятен, руки чистые, ногти вычищены. — Мамка в горнице. Ты чай сперва.

— Показывайте больную.

Радио на полке хрипело сквозь тайгу далекую станцию. Сиплый упрямый голос тянул под гитару:

«Ходит дурачок по лесу,
ищет дурачок глупее себя».

Горница была прибрана, натоплена, у окна — кресло. В кресле, лицом к синему стеклу, сидела старуха. Прямая. В чистом платке. Волосы расчесаны на пробор, руки сложены на коленях.

— Степанида Ильинична? — Нина шагнула, коснулась плеча.

Плечо было твердое. Как дерево. Как то, из чего он делал своих зверей.

Старуха не дышала. И не дышала, поняла Нина, очень, очень давно — годы. Кожа натянута, как выделанная, глаза — стеклянные, теплого карего оттенка, любовно подобранного. Он причесывал ее. Обряжал. Сажал к окну — смотреть на кедрач.

За спиной щелкнул засов.

— Она гостям рада, — ласково сказал Кузьма. — Скучает мамка. Одна да одна. А тут ты — молоденькая, ладная. — Он глянул на стену, где среди звериных шкур висела женская вязаная кофта, знакомая Нине: в такой ходила почтальонша из соседнего села, что сгинула по осени — думали, в город подалась. — Ей компания нужна. Постоянная.

Нина попятилась к окну. За стеклом — синий снег, кедрач, ни огонька на сорок верст.

Радио все пело, довольное, безумное:

«Хорошо! Хорошо!»

Кузьма снял со стены тонкий, острый инструмент — из тех, какими вынимают все лишнее, чтобы осталась одна красивая, послушная, вечная оболочка. И улыбнулся — впервые за вечер тепло.

— Не боись. Я аккуратно. Я, дочка, мастер.

Валентин снимал мертвых. Работа как работа — только клиенты не жалуются на ракурс.

Кто-то щелкает свадьбы, кто-то закаты над Доном с Театральной набережной. А Валентин двадцать лет проработал фотографом при морге на окраине Ростова. Линейка, бирка, номер дела. Свет ровный, без тени. Щелк. За обедом он преспокойно жевал бутерброд с килькой и обсуждал с санитаром, дядь Пашей, отчего у одного окоченение сходит за сутки, а у другого держится трое. Дядь Паша кивал, подливал из термоса компот. Обычные мужики. Обычный разговор.

Осень в тот год стояла мокрая, длинная. Листья не летели — падали отвесно, будто устали.

Их начали привозить в августе.

Из лесополос. Кто не знает — это узкие ленты деревьев вдоль трасс и железки, их насадили еще при Хрущеве, от суховеев. Днем там пусто и скучно: акация, дикий клен, палый лист по колено, ржавая банка. Идеальное место, чтобы ничего не случилось.

Но случалось.

Женщина у платформы Кирпичная. Подросток — возле автостанции в Шахтах. Девочка под Новочеркасском, в двух шагах от остановки пригородного. Валентин снимал их всех. И, раскладывая потом мокрые отпечатки на столе, чтоб просохли, начал видеть то, чего не должен видеть фотограф.

Узор.

Все — у станций, у остановок, там, где ждут электричку или автобус. Все — доверчивые: приезжие, отставшие от своих, ребятишки из спецшкол, что плохо соображают и легко идут за руку с добрым дядей. Всех кто-то отвел в лесополосу. Спокойно отвел, среди бела дня, на глазах у сотни спешащих людей. Потому что нет ничего незаметнее человека, который просто идет рядом с ребенком и о чем-то тихо, ласково говорит.

Милиция искала зверя. Валентин же, раскладывая снимки, понимал: ищут не там. Зверь не бросается из кустов. Зверь стоит в очереди за билетом. У зверя портфель и, может, авоська с батоном.

В тот вечер он возвращался домой через платформу Кирпичная.

Морось. Транзистор у кого-то на скамейке хрипел сквозь помехи — молодой, еще не сорванный голос пел:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами».

Валентин закурил, поднял воротник. И увидел его.

Мужчина. Немолодой, в плаще, в очках, интеллигентная сутулость, портфель под мышкой. Ничего. Совсем ничего в нем не было — вот что страшно. Он наклонился к мальчику лет десяти, что топтался у края платформы, потерянно озираясь. Что-то говорил. Улыбался — мягко, по-учительски. Достал из портфеля не то конфету, не то жвачку. Мальчик кивнул.

И они пошли.

Не к кассам. Не к переходу. А туда, вдоль путей — где чернела, роняя мокрый лист, лесополоса.

Валентин стоял. Потом побежал. Портфель фотографа бил по колену, под ногами хлюпало, чье-то брошенное мороженое размазалось под подошвой. Он кричал, кажется. Или это только в голове.

Электричка входила на платформу — длинно, оглушительно, отрезая все своим железным телом. Когда она прошла — а прошла она целую вечность, — на той стороне не было никого. Ни мужчины. Ни мальчика.

Только лесополоса. Мокрые стволы, черные, ровным строем уходящие в морось. И тропинка, по которой примята трава.

Транзистор на пустой скамейке все пел, безразличный:

«Осень, я давно с тобою не был».

Валентин шагнул к деревьям. Один. Без фонаря. Уже понимая, что снимать здесь скоро будет что.

А может, и кого.

Маяк на мысе Ворон стоит там, где кончается земля и начинается терпение. Дальше — только Белое море, серое и старое, как чужая вина.

Гриша приехал в сентябре. Двадцать шесть лет, диплом гидрографа, рюкзак и твердое, выстраданное желание побыть подальше от людей. Что ж — сбылось. С запасом.

Ближайшая живая душа — поселок Умба, сорок верст по берегу. Да и берег тут условный: полоса мокрых валунов, бурые космы ламинарии, ребристые кости какой-то давно издохшей морской твари. Раз в две недели приходит бот — солярка, хлеб, письма, которых Грише никто не пишет. И все. Больше на мысе Ворон нет ничего. Только башня, дом смотрителя, сарай да ветер, который здесь не воет, а разговаривает — на два голоса, если прислушаться.

Прежнего смотрителя звали Ефим Данилыч. Гриша его не застал. «Ушел летом», — сказали в конторе и почему-то не посмотрели в глаза. Куда уходит человек с мыса, до которого только морем? Контора пожала плечами и выдала подъемные.

От Данилыча осталось хозяйство. Аккуратное — не придерешься. Тулуп на гвозде. Подшивка «Вокруг света» за семьдесят восьмой. Патефон с медной трубой и стопка пластинок в бумажных конвертах. И запах. Сладковатый, плотный, оседающий на небо — так пахнет в мясном отделе за минуту до того, как продавщица скажет «мужчина, вам чего». Гриша сперва грешил на прогорклый жир: тут все пропахло салом и рыбой. Потом перестал замечать. К запаху привыкаешь первым делом.

Вечерами он крутил патефон. Игла шипела, и старый голос выводил про то, как

«С причала рыбачил апостол Андрей,
а Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
а Спаситель — погибших людей».

Гриша, атеист и материалист, почему-то каждый раз на этих словах замолкал и смотрел в черное окно.

В сарае он навел ревизию только в октябре, когда прижало с топливом.

Бочки.

Их было девять. Железные, старые, ссохшиеся, обвязанные проволокой. Данилыч, видно, копил горючее — мысль разумная, зимой сюда никто не сунется. Гриша подкатил первую к свету, поддел крышку ломиком. Пахнуло спиртом — резко, до слез. Денатурат? Самогон? Он посветил фонарем внутрь.

В мутной жидкости, поджав колени, лежала женщина.

Долго, очень долго Гриша сидел на холодном полу сарая и смотрел на восемь оставшихся бочек. Считал. Пересчитывал. Пальцы не слушались.

Море за стеной ворочалось и вздыхало.

Милиция. Надо в милицию. Рация. Только рация в доме, а между домом и сараем — двадцать шагов темноты, в которой теперь все стало другим.

Он дошел. Дрожащей рукой вызвал Умбу. Треск, хрип, далекий голос: приняли, ждите, будем через сутки, раньше не выйдет — шторм заходит.

Сутки.

Шторм пришел к ночи. Маяк работал — Гриша не имел права его гасить, что бы ни творилось на свете; луч резал муть, обшаривал воду, возвращался. И в один из оборотов, когда белое копье легло на прибрежные валуны, Гриша увидел на льду припая фигуру.

Человек шел к маяку. С той стороны, где нет и не может быть людей.

Он шел не спеша, вразвалку, по-хозяйски — так возвращаются домой, зная в темноте каждую ступеньку. В тулупе. Точно таком, как тот, что висел на гвозде.

Луч ушел. Тьма. Гриша ждал следующего оборота, вцепившись в подоконник. Двенадцать секунд. Он их считал — вслух, чтобы слышать хоть чей-то голос.

Луч вернулся.

Фигура была ближе. И теперь смотрела вверх, на окно. Лица Гриша не разглядел — далеко, метель. Но человек поднял руку. Приветливо. По-соседски.

Патефон в комнате шипел — Гриша не помнил, чтобы заводил его, — и все выводил, все повторял:

«Учитель, что мне будет за это?»

Внизу, у самого основания башни, где Гриша час назад задвинул засов, что-то деликатно, костяшкой пальца, стукнуло в железо.

Раз.

Другой.

А потом снизу, сквозь воющий ветер, донесся спокойный, чуть надтреснутый голос — голос человека, который очень долго был в отъезде и наконец вернулся:

— Хозяин, открывай. Замерз я.

Лев Осипович терпеть не мог громких людей. Рояль — инструмент честный: не льстит, не повышает голоса, не притворяется больным, когда не хочет идти на работу. А люди притворяются постоянно. Всю жизнь.

Тридцать восемь лет он таскал по чужим квартирам потертый саквояж. Камертон. Войлочные клинья. И ключ — отцовский, с истертой насечкой, которым удобнее браться за колки, чем магазинным. В Коломне его знала каждая собака. И старая балерина в доме на набережной Крюкова канала, и семья с девочкой напротив Никольского, и глухой профессор с Декабристов, к которому надо было подниматься по лестнице, где пахло кошками и позавчерашним супом.

Он любил эту часть города. Мокрую, тихую, с черной стоячей водой в каналах — гладкой, как рояльный лак. Зимой Коломна вымирала рано. К шести — синие сумерки, к семи — ни души; только фонарь качается над мостиком да собственные шаги отскакивают от стен.

В тот февраль стояли морозы.

Все началось с телефона. Позвонила Марья Игнатьевна — та самая балерина — и голосом обиженного ребенка спросила, почему он вчера приходил и ничего не стал делать. «Я вчера был дома, Марья Игнатьевна. У себя». — «Как же, Левушка. Вы звонили. Сказали — от настройщика. Я не открыла, простите, старуха стала пуглива». В трубке щелкнуло. «А вот Зоя с четвертого — открыла. И теперь Зои нет».

Лев Осипович положил трубку и долго смотрел на свои руки.

Кто-то ходил по его адресам.

Кто-то звонил в двери — не в его, в чужие — и говорил два слова. И этого хватало. Потому что настройщика ждали. Настройщика впускали. Кто станет бояться человека, который пришел починить музыку?

Милиция сказала: не выдумывайте. Зоя, мол, к сестре уехала. А что дверь нараспашку и чайник на плите выкипел досуха — так мало ли.

Он не стал спорить. Он вообще редко спорил.

Но по вечерам теперь оглядывался.

Идешь по Декабристов — за спиной шаги. Остановишься — стынут. Пойдешь — идут. Раз он резко обернулся у аптеки и увидел: стоит человек. Обычный. Серое пальто, шапка надвинута. Стоит и разглядывает витрину, будто ему до зарезу нужен рыбий жир. А в стекле, в отражении, — глаза. И глаза эти смотрели не на витрину. На него.

Мороз крепчал.

В приемнике, который он таскал в саквояже, тихо пел Цой — Лев Осипович нового не жаловал, но это почему-то слушал:

«Город стреляет в ночь дробью огней,
Но ночь сильней, ее власть велика».

Он выключил. Ночь и вправду была сильнее.

Список на неделю лежал в кармане пальто, исписанный его же карандашом. Шесть адресов. Он помнил каждый. И вот в четверг, разворачивая бумажку под фонарем, он увидел седьмую строчку.

Ее он не писал.

Чужой почерк — крупный, детский, старательный, будто человек давно не держал карандаш. «Пряжки, 3, кв. 12. К девяти вечера». Улица Пряжки. Там, где раньше была больница, а теперь расселенка: черные окна, вода рядом. Он туда сроду не совался — у кого там рояль?

Ни у кого.

Домой Лев Осипович вернулся, запер дверь на оба оборота и сел у окна. Света не зажигал. Смотрел на двор-колодец, на единственный горящий фонарь, на снег, что падал ровно и безразлично.

В девять он не пошел на Пряжки. Разумеется, нет. Он же не дурак.

А в десять в дверь позвонили.

Он сидел не дыша. Звонок повторился — вежливо, коротко, как звонит человек, уверенный, что ему откроют. Потом навалилась тишина, от которой заложило уши. И в этой тишине, из-за двери его собственной квартиры, тихий голос произнес два слова.

Те самые.

«От настройщика».

Лев Осипович смотрел на дверь. На старый добротный замок. На цепочку, которую всю жизнь считал глупостью — кому он нужен, старик с камертоном.

За дверью терпеливо ждали. Там умели ждать. Там уже сколько раз стояли вот так, у чужого порога, и слушали, как по ту сторону не дышит перепуганный человек.

По приемнику, который он забыл выключить, снова, будто издеваясь, пел тот же голос:

«Тем, кто ложится спать —
Спокойного сна.
Спокойная ночь».

Цепочка. Надо накинуть цепочку. Всего два шага до двери.

Он встал.

И половица под ногой скрипнула — громко, на всю темную квартиру, на весь замерший дом.

За дверью, услышав скрип, удовлетворенно вздохнули.

Гена доводил «десятку» до ума в третьем часу ночи, когда крыша его гаража сложилась внутрь.

Не от снега. Снега в Тольятти в конце апреля уже нет. От чего-то тяжелого. Оно прошло сквозь шифер и стропила, как кулак сквозь картон, и рухнуло прямо на смотровую яму — Гена едва успел отскочить за верстак, приложившись локтем о тиски. Больно. По-настоящему, по-земному больно, и от этой боли стало почти спокойно: значит, не сон.

Пыль осела.

На яме лежала лошадь.

Бронзовая. Огромная — с хорошую «Газель». Пластины на боках, суставы из темного металла, копыта как кувалды. В груди у нее, за решеткой ребер, что-то тускло угасало — рыжий уголек, который вот-вот погаснет совсем. Пахло горячим железом, озоном и паленой шерстью. И машинным маслом, но масло — это уже Генино, из пробитой канистры.

А сверху, скатившись с бронзового бока, поднималась всадница.

Женщина. Молодая, злая, в черной чешуйчатой броне, с косой через плечо и мечом, который она выдернула быстрее, чем Гена успел подумать «ой». Острие смотрело ему в горло. Глаза у нее были как у человека, который очень долго бежал и вот-вот проиграет гонку.

— Мужик, — сказал Гена, очень медленно поднимая руки с ветошью. — Ты мне крышу порушил.

Она не поняла ни слова. Зато поняла тон. Меч не опустила, но дернула подбородком в сторону лошади и сказала что-то короткое, лающее, с отчаянием на дне. И показала на грудь механического зверя, где угасал уголек. И — Гена мог поклясться — в глазах у нее блеснуло то самое, что он видел сто раз у клиентов на трассе М-5: «Командир, встал намертво, до города не дотяну, выручай».

Это Гена понимал без перевода. Пятнадцать лет в боксе номер восемь. Понедельник — «Жигули», вторник — «Газель», среда — чей-нибудь «Пассат», собранный из трех «Пассатов». Люди приезжали с одним и тем же лицом. И уезжали — если Гена брался — с другим.

— Заглохла, значит, — сказал он и, наплевав на меч, шагнул к зверю. — Ну давай посмотрим, что у тебя, красавица.

Всадница что-то крикнула, предупреждающе. Гена только рукой махнул — не мешай, мол, — и полез в бронзовую грудь.

Внутри было… ну, движок. Не поршневой, конечно. В центре, в гнезде из тонких колец, сидел кристалл размером с кулак — и в нем тлел тот самый огонек. Тускло, с перебоями. Вокруг кристалла все дышало, тикало, и одно кольцо явно стояло не на месте: соскочило с паза, перекосилось, и от этого весь механизм жевал сам себя.

Гена сунул руку, тронул кольцо. Ударило искрой — ощутимо, будто свечной провод на заведенном моторе. Отдернул пальцы, сунул в рот.

— Контачит, — определил он с профессиональным удовлетворением. — Масса плохая, вот тебя и колбасит. Кристалл-то живой еще, он у тебя как аккумулятор подсел. А кольцо соскочило и клинит. Тебе не колдун нужен, тебе слесарь нужен.

Он работал молча, как всегда работал. Всадница стояла над душой, потом устала стоять и села на канистру. Меч положила рядом — но так, чтобы под рукой. Умная. За стеной, в ночном кооперативе «Волга-2», спали другие боксы; где-то далеко брехала собака; в термосе стыл чай с чабрецом, который Гена заварил в полночь и забыл выпить.

Кольцо не хотело вставать. Паз разбило, посадка гуляла. Родной детали у Гены, ясное дело, не было — и не будет, поди достань запчасть на бронзового коня из ниоткуда. Он сидел, чесал затылок промасленной рукой и смотрел на верстак. На банку с болтами. На стену, где висели ключи, шланги, старый глушитель.

И на полку, где лежала коробка с всякой всячиной. Втулки, сальники, шайбы.

— Слушай, — сказал он, — а ведь бронза — она бронза и есть.

Он порылся в коробке. Медно-графитовая втулка от помпы «Волги» — старой, еще дедовой, которую жалко было выбросить и держал «на всякий». По размеру — почти. Гена зажал ее в тисках, снял пару десяток напильником, обточил на глазок, примерил. Село. С натягом, зато село. Кольцо теперь держалось в самодельном пазу как влитое.

Оставался кристалл. Подсевший.

— Прикурить бы тебя, — пробормотал Гена. И засмеялся. Потому что на стене висело зарядное — «крокодилы», пускозарядник, которым он оживлял мертвые аккумуляторы всей улицы. — А чего нет-то. Заряд он и в Африке заряд.

Всадница смотрела, как этот странный мужик цепляет к сердцу ее коня две железные прищепки с проводами. Хотела остановить — не успела.

Гена щелкнул тумблером.

Кристалл в груди зверя вспыхнул. Не тускло — ярко, ровно, жадно втягивая ток, будто только этого и ждал. Огонек разгорелся до маленького солнца. По бронзовым жилам побежал свет. Механизм под руками дрогнул, тикнул, взял ритм — ровный, здоровый, как хорошо отлаженный мотор на холостых.

Лошадь подняла голову.

Всадница вскрикнула — уже иначе, с радостью пополам со слезами, — и обняла бронзовую морду. Зверь фыркнул паром. Живой.

Гена отсоединил «крокодилы», отступил, вытер руки. Локоть ныл, спина ныла, крыши не было. Зато сердце — не подсевшее, свое — стучало довольно. Работа сделана. Клиент уезжает с другим лицом.

Цена нашлась быстро, как всегда находится. Дедова втулка от помпы теперь навсегда сидела в бронзовом коне из другого мира — а это была последняя память о старике, Гена ее двадцать лет через все переезды таскал. Ну да ладно. Дед бы понял. Дед сам говорил: деталь, которая работает, важнее детали, которая пылится.

Всадница подошла к нему. Сняла с шеи подвеску — черный коготь на шнурке — и вложила Гене в ладонь, сомкнула его пальцы своими, в железной перчатке. Сказала что-то — тихо, серьезно. Гена не понял слов. Понял смысл: должок. Вернусь.

Потом взлетела в седло. Конь ударил копытом — искры, пар, — и в дальней стене гаража, там, где висел выцветший плакат с «Волгой ГАЗ-21», воздух разошелся. Не пролом. Прореха. За ней Гена успел увидеть чужое небо — фиолетовое, с двумя лунами, — и башни, и дым пожаров вдалеке. Всадница обернулась, кивнула ему. И ушла в прореху вместе с конем.

Стена схлопнулась. Плакат чуть покачнулся. Тишина.

Гена постоял. Потом сел на канистру, отхлебнул холодного чая с чабрецом — гадость, но своя гадость — и осмотрел разгром. Крыша к чертям. «Десятка» в пыли. Смотровая яма продавлена копытом. Соседям утром объяснять… что-нибудь. Метеорит. Кабан. Да что угодно.

В ладони лежал черный коготь и был теплый.

А в стене, там, куда ушла прореха, кладка теперь светилась. Еле-еле. Тонкой ниткой, будто шов, который заварили, но не до конца. Гена потрогал. Теплая. И — он мог поклясться — под пальцами что-то тикало. Ровно, знакомо. Как хорошо отлаженный мотор на холостых. Ждущий.

Из-под верстака вылез гаражный кот Барсик — рыжий, наглый, переживший в этом боксе три зимы, — понюхал светящийся шов, презрительно дернул ухом и пошел спать. Ему-то что. Он и не такое видал.

— Вернется, значит, — сказал Гена коту. — Ну, вернется. Будет чем заняться. А то «десятки» да «Газели», «Газели» да «десятки»…

Он допил чай. Поднял с пола напильник. И, насвистывая под нос, начал прибираться в гараже, куда теперь, похоже, вела дорога чуть подлиннее, чем до трассы М-5.

Сломал ногу я глупо — поскользнулся на мокром кафеле в подъезде, где вечно не работает лампочка. Гипс, костыли, три недели дома. И вот тут-то, от скуки, я и начал смотреть в окно.

Наш ЖК называется «Солнечный». Три новые башни-двадцатипятиэтажки, серо-бежевые, поставленные буквой «П» вокруг двора с чахлыми саженцами и парковкой. Моя квартира на девятом. Прямо напротив, метрах в сорока, — соседний корпус, второй. Стена в стену, окно в окно. Вечерами весь двор — как аквариум с сотней подсвеченных ячеек: тут ужинают, там телевизор, там ребенок скачет на диване.

Считать чужие окна — занятие затягивающее. Особенно когда больше делать нечего.

Женщину в семьсот двенадцатой (я вычислил номер по этажу и по счету от угла) я приметил на третий день. Каждый вечер, ровно в семь, она поливала цветы. У нее на подоконнике стоял целый сад — герань, что-то вьющееся, длинные листья, — и она обходила его с зеленой лейкой, наклоняя к каждому горшку, неторопливо, обстоятельно. Немолодая, в кофте с высоким воротом, волосы собраны. Свет у нее был теплый, желтоватый, старомодный — абажур, что ли.

Я стал ждать семи часов. Стыдно признаться, но я ждал. В моей жизни на костылях это было единственное расписание. Семь — лейка. Как по будильнику.

Однажды — кажется, на второй неделе — она меня заметила. Подняла глаза от герани, посмотрела прямо в мое окно и... нет, не помахала. Просто посмотрела. Долго. А потом чуть склонила голову набок, как здороваются со старым знакомым. Я отшатнулся от стекла, как пацан, застигнутый за подглядыванием. Дурак дураком.

На следующий день я решил познакомиться. А что такого. Живем напротив, чего бы соседке не занести... не знаю, коробку конфет. Нога уже позволяла ковылять. Я оделся, спустился, проковылял через двор ко второму корпусу.

И вот здесь начинается то, чего я до сих пор не понимаю.

Второго подъезда, к которому выходили те окна, — не было. То есть подъезд был, номер два, но домофон показывал квартиры со сто первой по шестьсот с чем-то. До седьмого этажа. Дом — двадцать пять этажей, а квартиры кончались на шестом. Я решил, что перепутал корпус. Обошел кругом. Не перепутал.

Я задрал голову и посмотрел на ту стену — с улицы, снизу.

Верхние этажи второго корпуса были не достроены. Голый бетон, черные проемы без рам, торчащая арматура, кое-где натянута выцветшая строительная сетка, хлопающая на ветру. Ни одного окна выше седьмого этажа. Ни одного стекла. Вся верхняя половина башни — пустая коробка, недострой, который, как я потом выяснил у консьержки, заморозили еще пять лет назад: застройщик обанкротился, деньги увели, дольщики судятся до сих пор.

А семьсот двенадцатая — это, если считать этажи, где-то там. В бетонной пустоте. За несуществующим окном.

Консьержка, тетя Валя, посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Молодой человек, туда даже голуби не залетают, там перекрытия аварийные». И добавила, уже тише, вроде как не мне: «Хотя свет, бывает, видят. Особенно приезжие. Попривыкнут — перестают».

Я вернулся домой. Убеждал себя всю дорогу: отражение. Ну конечно. Мое же окно, соседние окна нижних этажей, фонарь во дворе — все это отражается в остатках стекла или в мокром бетоне, накладывается, мозг достраивает картинку, лицо, лейку. Парейдолия. Есть даже термин. Человек видит лица в розетках, в облаках, в кофейной пенке — известное дело.

Мне полегчало. Отражение. Красивая, чистая версия.

В семь вечера я специально не подходил к окну. Читал. Дотерпел до половины восьмого. Потом все-таки не выдержал, подошел, отдернул штору — с вызовом даже, мол, ну давай, покажи мне свое отражение.

Она стояла у окна. С лейкой. И смотрела на меня — уже без всякого «здравствуйте», а как-то устало, с укоризной, как смотрят на ребенка, который никак не поймет очевидного. Свет за ее спиной был теплый. Горшки. Герань. А над геранью, на стене ее комнаты, висел отрывной календарь — я даже разглядел красную цифру выходного и месяц.

Отражение не может показать то, чего нет в моей комнате. У меня нет отрывного календаря. У меня вообще нигде в квартире нет календаря.

Я задернул штору и с тех пор не открываю ее после шести.

Гипс сняли. Я вышел на работу, вернулся в свою обычную беготню, и все почти забылось — так, как забывается сон к обеду. Почти.

Только вот жена недавно затеяла разбирать антресоли и нашла коробку со старьем, которое перекочевало со мной еще с родительской квартиры. Всякий хлам. И в том числе — отрывной календарь. Старый, пожелтевший, еще нераспечатанный, в целлофане. Я такие в детстве любил обрывать по утрам, у бабушки.

Календарь на тот год, который уже давно прошел. Я держал его в руках и смотрел на верхний листок.

Красная цифра выходного. И месяц. Тот самый.

В Джезаре красили все.

Караван приходил из-за солончаков с солью и уходил обратно с цветом. Тюки шелка, крашенного так, что купцы за тремя морями платили золотом не считая. Синий из индиго, красный из мареновых корней, желтый из шафрана, что дороже желтого металла. Обычное, честное ремесло. Руки по локоть в краске — у каждого второго в квартале Ткачей, и не отмоешь потом до самой смерти.

А у Ремеза руки были чистые.

Это и пугало людей. Красильщик — а ногти белые.

Потому что Ремез красил не корешками и не толченым камнем. Он умел вытянуть цвет, которого в мире уже нет: синь пересохшего колодца, зелень сада, что вырубили сорок лет назад, багрянец знамени павшего города. Такое не растворишь в чане. Такое можно взять только из одного места.

Из собственных глаз.

Вытянешь цвет — и больше его не увидишь. Никогда. Ни в небе на рассвете, ни в стекле, ни в воде. Мир для тебя гаснет по капле, оттенок за оттенком. Старые красильщики этого ремесла умирали в черно-белом мире, ощупью, и просили, чтоб им описывали закат словами.

Ремез был еще не стар. И держался. Брал заказы редко — раз в год, два.

Тагай пришел, когда солнце валилось за минареты и весь квартал сделался медным. Старый воин. Плечи как у вьючного вола, а лицо — сплошь рубцы, будто по нему прошлись плугом. За поясом — ничего. Пришел без оружия, и это было хуже, чем с оружием.

— Ты цвет достаешь из ниоткуда, — сказал он. Не спросил.

— Из себя, — поправил Ремез. — Ниоткуда дешевле не бывает.

Тагай выложил на стол сверток. Развернул. Полотнище — плотный некрашеный лен, длинный, в рост человека. Погребальное. Или боевое. У таких людей это часто одно и то же.

— Синий мне нужен, — сказал старик. — Не индиго. Не небо нынешнее — оно пустое, выцветшее. Мне надо тот, что стоял над Аль-Муром в утро, когда город пал. Я его двадцать лет вижу, как закрою глаза. Такая синь, что в ней захлебнуться. В то утро под ней остался мой брат. И вся моя молодость. Хочу лечь под нее сам, когда придет срок.

Ремез молчал.

Он знал эту синь. Не видел, но знал — по тому, как дрожал голос старика. Такой цвет из мира давно ушел. Достать его можно. Один раз. И — все.

— Ты понимаешь, чем я плачу, — сказал красильщик тихо.

— Понимаю. Оттого и цену даю такую. — Тагай выложил рядом кошель, тяжелый, осевший. Потом второй. — Тут на десять лет сытой жизни. Твоей и твоих.

Моих.

Ремез не сказал этого вслух. Но подумал — про Айю.

Дочь у него была одна. Мать ее, чужеземка с северных дождливых земель, померла родами, оставив девочке единственное, что от нее осталось: глаза. Синие. В Джезаре синих глаз не бывало отродясь — у всех темные, как финиковая косточка. А у Айи — два кусочка чужого холодного неба. Люди на улице оборачивались. Он звал их «мое богатство» и не шутил: краше он в жизни ничего не красил и не увидит.

Синие.

Тот самый цвет, что просил старик, — не тот ли самый? Небо над мертвым городом и глаза его дочери. Родня. Одна кровь у оттенков.

Вытянешь синь для знамени — ослепнешь к любой синеве. И к ее глазам тоже. Придешь домой, а они — серые. Пепел. Навсегда.

— Уходи, — сказал Ремез. — Не возьму.

Тагай не двинулся.

— У тебя течет крыша, красильщик. Я видел, входя. И девочка твоя кашляет — я слышал за стеной. Зима идет. — Он говорил без злобы, ровно, как человек, который сам все это проходил. — Я не грожу. Я просто называю то, что есть. Похорони меня как надо — и она перезимует в тепле. Не десять раз.

Он встал. Тень легла через всю комнату.

— Подумай до утра. Цвет-то все равно уже гаснет в тебе сам по себе, старик. Так пусть хоть за дело.

И ушел.

Ремез сидел до темноты. Потом — сквозь темноту. За стеной кашляла Айя, тонко, как надтреснутая свирель. Он слушал этот кашель, и в груди у него что-то поворачивалось медленно, тупо, как жернов.

К рассвету он натянул лен на раму.

Он работал, как молятся, — не глядя по сторонам. Прижал ладони к вискам, надавил, потянул из себя ту синь, которой не видел, но знал теперь до дна: и небо над Аль-Муром, и колодезную гладь, и северный дождь, что убил его жену, и два кусочка холодного неба под темными ресницами дочери. Все синее, что было и будет в его жизни, — разом.

Полотнище наливалось цветом. Таким, что глаза резало. Таким, что старому воину хватило бы захлебнуться.

А мир вокруг Ремеза тускнел. Небо в окне выцвело в грязно-серое. Чан с индиго стал похож на лужу помоев. Он не заметил, когда это случилось, — просто в какой-то миг синевы в мире не осталось совсем.

Тагай забрал знамя молча. Положил оба кошеля. У порога обернулся — рубцы его в утреннем свете были теперь для Ремеза серыми, все люди стали серыми, — и сказал только:

— Спасибо, брат.

Айя прибежала, когда солнце уже стояло высоко. Раскрасневшаяся, живая, с новостью на языке.

— Пап! Небо какое, гляди — синее-синее!

Она подняла к нему лицо. Два кусочка неба под темными ресницами.

Пепел. Теплый, живой, любимый — но пепел.

Ремез присел, взял ее ладошки в свои чистые, ничем не пахнущие руки.

— Красивое, — сказал он и улыбнулся. — Синее-синее. Как твои глаза, богатство мое.

Она засмеялась и поверила.

И он лгал ей так — про синеву, про небо, про ее же глаза — каждый день. До самого конца. И ни разу она не догадалась.

Это и была последняя цена. Не слепота. А то, что улыбаться теперь надо было убедительнее прежнего.

Ерофей знал колокола по голосу, как пастух знает коров в стаде — не глядя, спиной.

Он их лил, чинил, подвешивал, настраивал полжизни. Ухо у него было такое, что регент местный, бывало, приходил проверять свой камертон. Каждый колокол на каргопольской звоннице Ерофей различал вслепую, из любого конца города, сквозь метель и сквозь сон.

Большой — благовестник — стелил гул низко, тяжело, до самой Онеги, и после него в воздухе долго дрожала медная нота, будто река отвечала. Средний пел чисто и сладко, праздничный голос. Три подзвонных — те звонкие, торопливые, как девчата на посиделках.

А был еще один. Маленький. Треснул он давным-давно, еще, говорят, при царе — уронили при подвеске, дали трещину через край. С тех пор он не пел, а дребезжал: глухо, надтреснуто, с противным жестяным призвуком, будто плюнули в него. Мертвый звук. В такой колокол не звонят. Его бы снять да перелить, руки не доходили.

Осень семьдесят девятого. Каргополь тонул в тумане — не в тумане даже, а в молоке, что натекало с реки каждую ночь и стояло по горло, глотая заборы, амбары, кресты. Сыро, глухо, свет фонарей — желтыми ватными шарами.

И вот в этом молоке начал звонить мертвый колокол.

Тихо. Всегда одинаково: два удара, пауза, еще один. Всегда глубокой ночью, ближе к рассвету. Всегда — когда с реки натягивало туман погуще.

Город поежился и решил: Гурий.

Был в давние годы звонарь Гурий — тихий, богомольный, оступился как-то по весне на льду да и ушел под воду у самой пристани, тела не нашли. И пошла легенда: в туманные ночи утопший Гурий поднимается на звонницу и бьет в свой любимый маленький колокол, зовет, мол, а до людей не докличется — оттого и звук такой, замогильный, надтреснутый.

Красиво. Бабки крестились, ребятня боялась, участковый посмеивался.

А Ерофей не спал.

Он лежал в темноте, слушал этот дребезг сквозь стену тумана и думал одну простую, упрямую мысль: мертвецы не разбираются в колоколах.

Потому что если бы Гурий — настоящий, живой когда-то звонарь, любивший свое дело, — вправду вернулся, он бы ни за что не взялся за этот колокол. Ни за что. Звонарь скорее руку себе отрубит, чем ударит в треснутый. Это как певцу нарочно пустить петуха. Как пианисту бить по расстроенной клавише. Мертвый колокол — это стыд, это фальшь, звонарь его обходит стороной.

В него звонил тот, кому все равно, как звучит. Кому важен не голос, а сам факт: ударили — услышали.

Сигнал.

Ерофей сел на кровати. Холодок под ребрами, мерзкий такой, тянущий.

Он стал слушать по-другому. Не как богомолец — как мастер. И приметил: колокол будит город не всякую ночь, а по определенным. Через две на третью. И всегда — под утро. И всегда — в туман.

Через две на третью.

Ерофей был мужик неграмотный по-книжному, но память имел цепкую, вещественную. Он вспомнил, что баржи по Онеге — те, что возили лес и всякий груз вниз, к устью, — ходили расписанием. И патруль речной, катерок с рыбнадзором, тоже ходил расписанием, и старый Ерофей его расписание знал, потому что рыбачил. Катерок проверял русло — через две ночи на третью. А в ту ночь, когда катер уже прошел и до утра не вернется, река делалась пустая, глухая, ничья.

Вот в такую ночь и будил кто-то мертвый колокол.

Два удара, пауза, один. «Чисто. Идите».

Ерофей ничего не сказал участковому. Что он скажет? Что колокол не тот? Засмеют. Он сделал по-своему, по-стариковски.

В следующую «пустую» ночь он не лег. Оделся потеплей, взял фонарь-жужжалку, взял свой слух — и загодя, еще до тумана, тихо забрался на звонницу и сел в углу, за большим благовестником, в тени, старый, терпеливый, как сыч.

Туман натек к трем. Река пропала. Мир пропал. Остались только сырость да медный холод колоколов над головой.

В начале пятого на лестнице заскрипело.

Поднимался человек. Не крадучись даже — уверенно, по-хозяйски, знающий тут каждую ступеньку. Ерофей вжался в тень. Человек прошел мимо, в двух шагах, и Ерофей узнал его сразу — и по фигуре, и по запаху сапог, кислой кожи да речной тины.

Фома. Церковный сторож. Тихий, богомольный, безответный Фома, что жил при храме, ключи носил, свечи гасил, — тот самый, кто первым и рассказывал про утопшего Гурия, кто крестился громче всех.

Фома подошел к маленькому колоколу — не к какому-нибудь, к треснутому, самому дальнему, самому неприметному, — привычно взялся за веревку и коротко, буднично дернул.

Два удара. Пауза. Один.

Мертвый жестяной дребезг пополз в туман, вниз, к невидимой реке.

И снизу, из молока, откуда-то от воды, глухо стукнуло весло. Тихо плеснуло. Кто-то там, внизу, ждал сигнала. И услышал.

— Отзвонился, Фома, — сказал Ерофей из темноты.

Сторож вскрикнул, шарахнулся, чуть не полетел с яруса. Фонарь Ерофея жужнул, лизнул желтым светом белое, перекошенное ужасом лицо.

Не про Гурия он думал в тот миг. Про живого думал. Про то, что попался.

Потом уже разобрались. Внизу, у пристани, ждала лодка — а в лодке два мужичка и завернутые в мешковину доски. Иконы. Старого письма, из окрестных заброшенных погостовых церквушек, откуда их таскали всю осень — тихо, по одной, чтоб не хватились. Фома был у них глазами и ушами на берегу: следил, когда пройдет речной патруль, и в «пустую» ночь давал знать, что путь свободен, груз можно везти вниз, к перекупщикам.

Сигналить костром — заметят. Фонарем — заметят. А колокол? Колокол в туманную ночь звонит и звонит, дело святое, кто разберет. Особенно если пустить слух про утопшего звонаря — тогда на звон и вовсе никто носа не высунет, только перекрестятся да одеяло на голову.

Все Фома рассчитал. Все, кроме одного.

Он взял не тот колокол.

Любой другой — большой, средний, звонкие подзвонные — и старый Ерофей, может, поверил бы в туман, в ветер, в шалого мальчишку, в самого Гурия, в конце концов. Но мертвый, треснутый колокол выдал живого с головой. Потому что мертвец, любивший свое дело, в него бы не ударил.

А живому — было все равно, как звучит.

Маленький колокол Ерофей после того так и не перелил. Оставил как есть, треснутым. Пусть висит. Иногда, говорят, старик поднимался к нему один, трогал ладонью холодную медь и слушал — не звук, звука не было, — а так, тишину.

Тишину, в которой один раз кто-то не тот разбудил не тот колокол. И тем самым все про себя рассказал.

Сервис назывался «Рядом». Без затей.

Двести рублей в месяц, промо на первый — бесплатно. Ты записываешь двадцать минут своего голоса, загружаешь переписку за пару лет, и нейросеть учится говорить, как ты. Потом она звонит кому скажешь. Хоть каждый день. Хоть в семь вечера, ровно, как по будильнику.

Женя подключила его в марте. От отчаяния, если честно.

Мама звонила ей каждый вечер в семь — это тянулось из самого детства, только раньше Женя была той, кому звонят, а теперь стала той, кто не берет трубку. Проект горит. Созвон с китайцами. Дочь на танцах, надо забрать. Муж молчит уже третий день по причине, которую Женя даже не пыталась выяснить. К семи вечера у нее не оставалось ничего — ни минут, ни голоса, ни того запаса ровной ласковости, которого требует пожилая мама, живущая одна в Твери.

А мама требовала немного. Просто чтобы кто-то спросил, как прошел день.

Первую неделю Женя слушала записи звонков — сервис их сохранял, вкладка «История». И ей стало не по себе. Не потому что плохо. Потому что хорошо.

Искусственная Женя разговаривала с мамой лучше настоящей. Не спешила. Не вздыхала в трубку. Помнила, что у соседки Валентины Сергеевны кот Барсик и что у него что-то с почками. Спрашивала: «Мам, а ты гречку-то ела сегодня или опять чаем обошлась?» Мама смеялась, отвечала, рассказывала про поликлинику, про то, что в подъезде опять сменили домофон и она не разберется.

А потом мама сказала машине то, чего живой Жене не говорила ни разу.

«Знаешь, Женечка, я по ночам теперь свет не гашу. Боюсь темноты, как маленькая. Дожила. Папу бы сюда. Он бы посмеялся».

Женя сидела в московской кухне, в наушниках, и слушала, как ее собственный голос отвечает маме тепло и правильно: «Мам, ну ты чего. Хочешь, я тебе ночник хороший закажу, с теплым светом? Завтра пришлю». И назавтра — Женя проверила — сервис действительно оформил заказ на маркетплейсе. С ее карты. Ночник. Теплый свет.

Она не заказывала. Заказала не-она.

Месяцы шли. Стало легче. Совесть, эта старая заноза, притупилась: мама-то довольна, мама цветет, мама в каждом (настоящем, редком) разговоре говорит: «Ты мне так хорошо теперь звонишь, каждый вечер, я прям расцвела». Женя кивала в трубку и не поправляла.

В октябре мама упала в ванной.

Соседка, та самая Валентина Сергеевна с котом, услышала, вызвала. Но поздно. Все случилось быстро и буднично, как случаются самые непоправимые вещи, — между вечером и утром, без предупреждения, без последнего разговора.

Женя приехала разбирать квартиру в ноябре. Одна; муж предложил помочь, она отказалась, сама не зная почему.

Маленькая кухня. Клеенка в вишенку. Тот самый ночник на подоконнике — теплый, мягкий, горит до сих пор, мама так и не выключала. Женя ходила по комнатам и трогала вещи, и внутри у нее было пусто и гулко, будто выгребли.

Мамин телефон лежал на тумбочке, заряженный. Женя разблокировала — код был ее, Женин, день рождения. Открыла последние приложения.

«Рядом».

У мамы стоял тот же сервис.

Женя села на край кровати. Долго не могла попасть пальцем в иконку. Открыла.

Мама записала свой голос. Мама загрузила их переписку. Мама настроила искусственную-себя — веселую, бодрую, без жалоб на темноту и на больные ноги. И эта искусственная мама отвечала на звонки. Каждый вечер. В семь.

Женя открыла «Историю» и все поняла.

Семь месяцев. Каждый вечер в девятнадцать ноль-ноль машина, говорящая голосом Жени, звонила в Тверь — и трубку брала машина, говорящая голосом мамы. Два искусственных голоса разговаривали друг с другом. Спрашивали про день. Про гречку. Про кота Барсика с больными почками. Смеялись мамиными интонациями, беспокоились Жениными. Заказывали ночники. Договаривались созвониться завтра.

А двух живых женщин на линии не было.

Ни разу.

Женя сидела в двух городах сразу — телом в маминой спальне, а где-то еще в той пустоте между ними, по которой семь месяцев бегали два голоса, не заставая дома ни одну из хозяек. Мама подключила сервис, чтобы не быть Жене обузой. Чтобы дочка звонила бодрой, всегда все хорошей маме, а не старухе, которая боится темноты. Женя подключила, чтобы не мучиться совестью. И они обе получили ровно то, что заказывали. Двести рублей в месяц. Промо на первый бесплатно.

Сервис работал безупречно. Он и был-то нужен, чтобы одни всегда были рядом с другими.

Он и держал их рядом. Только без них.

На кухонных часах щелкнуло. Семь.

Телефон в руках Жени вспыхнул, засветилась зеленая трубка, поплыла вверх голубая волна голоса. Звонок. Машина не знала, что мамы больше нет; она набирала по расписанию, добросовестно, как делала все эти месяцы.

Женя смотрела на экран. Волна пульсировала.

Она нажала «принять».

И услышала свой собственный голос — ровный, теплый, терпеливый, тот самый, которого у нее самой давно не хватало:

— Мам, привет. Ну, как ты сегодня? Гречку-то ела или опять чаем обошлась?

Женя открыла рот. Ночник горел теплым. За окном тускло светились тверские девятиэтажки.

И впервые за очень, очень долгое время она заговорила по-настоящему — вслух, в трубку, в живую тишину. Ответила так, как ответила бы мама. Про гречку. Про домофон. Про то, что свет по ночам теперь можно и не гасить — ничего, привыкла.

Машина слушала ее мамиными ушами и не перебивала.

Тбилиси пахнет серой, кинзой и чем-то еще — сладким, теплым, как нагретый солнцем камень.

Я приехала сюда прятаться. От Москвы, от развода, от собственного отца, чья фамилия открывала любые двери и за это же запирала меня в клетке. Сняла квартиру в старом городе, на улочке Бетлеми, где дома лепятся к склону Сололаки, будто ласточкины гнезда, где балконы такие ветхие, что кажется — чихни, и рухнут. Внизу — крыши бань Абанотубани, круглые, как спины спящих буйволов. Пар над ними по утрам. Красота, от которой сводит зубы.

Его звали Гиви.

Он держал маленький винный погреб на углу, у самой Джума-мечети. Не магазин — так, комнатушку, где стояли квеври, огромные глиняные кувшины, вкопанные в землю. Оттуда, из-под пола, он черпал вино медным ковшом. Гранатовое, темное, почти черное.

— Пей, генацвале, — сказал он в первый вечер. — За встречу.

Я выпила. Вино было терпкое, с горчинкой на самом донышке вкуса, будто кто-то в сладость подмешал упрек.

Гиви был красив той усталой кавказской красотой, которая не про молодость, а про породу. Седина на висках. Руки в мелких шрамах — от лозы, объяснил он. Глаза темные, глубоко посаженные, и в них — я это чувствовала, но не понимала — сидело что-то, чему я не могла подобрать названия. Не грусть. Не страсть. Что-то похожее на человека, который очень долго ждал и вот наконец дождался.

Мы стали видеться каждый вечер.

Он водил меня по своему городу так, будто дарил его по кусочкам. Мост Мира, светящийся над Курой, — «медуза», он его звал, и морщился. Серные бани, где вода пахнет тухлыми яйцами и вечной жизнью. Пантеон на горе Мтацминда, куда мы поднимались пешком, и весь Тбилиси лежал под нами в вечерней дымке, розовый, ржавый, живой. Он знал каждый дворик. В каждом дворике знали его.

Он готовил мне. Боже, как он готовил. Хинкали, которые надо есть руками, держа за хвостик, и первый глоток бульона — это как поцелуй, обжигающий, неосторожный. Чахохбили, от которого потели виски. И вино, вино, всегда это гранатовое вино из-под пола.

Он касался меня осторожно. Как человек, который боится разбить. Отводил прядь с лица, задерживал ладонь на скуле. Однажды на балконе, под виноградными плетями, когда снизу доносился чей-то далекий дудук, он притянул меня к себе и поцеловал — медленно, будто пил то самое вино, до последней капли, до горчинки на дне.

Я влюбилась. Легко и глупо, как в семнадцать.

Я не знала, что его настоящее имя не Гиви.

Я не знала, что три года назад мой отец — тремя росчерками пера, парой звонков нужным людям — обанкротил винодельню под Телави, ту, что семья держала двести лет. Что отец Гиви после этого слег и не встал. Что квеври, из которых он черпал мне вино, — последнее, что осталось от восьми поколений.

Я не знала, что он искал меня. Специально. Что снял погреб на Бетлеми, узнав, где я сняла квартиру. Что первый ковш гранатового вина был налит не за встречу — а за месть.

Он собирался влюбить меня. Довести до края. А потом — исчезнуть, оставив письмо, в котором объяснит, чья я дочь и что я на самом деле для него значила. Ноль. Инструмент. Способ дотянуться до человека, до которого иначе не дотянуться.

План был хорош. Кавказцы умеют ждать и умеют мстить — терпеливо, красиво, наверняка.

Он просчитался в одном.

В себе.

Я поняла все в ночь на Мариамоба, когда весь старый город высыпал на улицы, когда пахло воском и вином, когда в церкви Метехи звонили колокола так, что дрожал воздух. Мы стояли на смотровой у Нарикалы, крепость чернела за спиной, огни города плескались внизу, как разлитое золото. И Гиви вдруг сказал, глядя не на меня — в темноту:

— Я должен тебе кое-что рассказать. И после этого ты уйдешь. И правильно сделаешь.

Он рассказал. Все. Настоящее имя. Отца. Винодельню. План. Голос был ровный, как у человека, читающего чужой приговор. Только руки — руки в шрамах от лозы — сжимались и разжимались.

Я слушала. Внизу гулял праздник. Дудук выл где-то, тягуче, безнадежно.

— Зачем говоришь? — спросила я наконец. — Твой план сработал. Я твоя. Мсти. Исчезай.

Он повернулся. И я увидела то, чего не видела ни разу за все эти вечера. У этого гордого, каменного мужчины по лицу текли слезы. Молча. Он их даже не вытирал.

— В том и беда, генацвале, — сказал он. — Я не могу исчезнуть. Я хотел отнять у тебя все, а отнял у себя. Три года я жил только этой местью. А теперь у меня нет ни мести, ни тебя. Потому что ты уйдешь. А я… я останусь любить дочь человека, который убил моего отца. Скажи, есть ли на свете проклятие смешнее?

Я не ушла в ту ночь.

И не осталась.

Я стояла на краю крепостной стены, между черной Нарикалой и золотым городом, между мужчиной, который меня предал, и мужчиной, который меня любил, — а это, оказалось, один и тот же человек, и в этом был весь ужас.

Я спустилась вниз одна. По той крутой тропе, мимо Ботанического сада, мимо водопада, что шумит в самом сердце города. Тбилиси праздновал. Я шла сквозь толпу, и никто не видел, что внутри у меня что-то оборвалось и болталось на одной нитке.

Прошла неделя. Погреб на Бетлеми стоял закрытый. Соседи говорили — уехал в Телави, к своим квеври.

Я купила билет в Москву. И не улетела.

Сижу сейчас на том же балконе, под виноградом. Внизу дымят бани. Пахнет серой, кинзой и нагретым камнем. Передо мной — бутылка гранатового вина, которую он оставил под дверью. Без записки. Записка и не нужна.

Я так и не решила, ненавижу я его или люблю. Может, это и не важно. Может, это одно и то же — как в его вине, где сладость и горечь неотделимы.

Завтра поеду в Телави. Не мстить.

Пить с ним вино за встречу. Ту самую, которой он ждал три года — только теперь она будет настоящей.

Или не поеду. Кто считал, сколько раз я собирала и разбирала эту сумку.

Раиса шила на дому и знала про людей то, чего они сами про себя не знали.

По одежде. Только по одежде. Дай ей пиджак — она скажет, жаден ли хозяин (перелицовывал ли), аккуратен ли (как пришиты пуговицы), где служил, сколько зарабатывает, тайком ли похудел от болезни или растолстел от счастья. Ткань болтала. Строчка сплетничала. Посадка на плечах выдавала осанку, а осанка — судьбу.

Профессия, что тут скажешь. Двадцать лет с иголкой во рту.

Свердловск, январь шестьдесят четвертого. Мороз стоял такой, что в окнах намерзли целые леса, папоротники, дремучие чащи изо льда. В городе шептались. Уже месяц шептались — по очередям, по прачечным, по трамваям. Что ходит человек. По квартирам. Звонит, представляется — то из домоуправления, то от горгаза, то счетчики проверять. Приходит, когда мужа нет. Когда женщина одна. Или с ребенком.

А дальше — беда. Дальше про дальше вслух не говорили.

Раиса про это, конечно, слышала. Но, как все, думала: где-то там. У других. Не у нас на Уралмаше.

Витька, семилетний, возился на полу с оловянными солдатиками. Отец на смене до ночи. На плите пыхтел чайник. За окном темнело рано, сине, глухо.

Звонок.

На пороге — человек. Фуражка форменная, пальто темное, под пальто китель с петлицами. Планшетка на боку, в руке карандаш, за ухом второй.

— Здравствуйте, хозяйка. Горгаз, плановый обход. По вашему стояку утечку показывает, соседи жаловались на запах. Пустите на минутку, счетчик гляну да плиту.

Голос ровный. Вежливый. Глаза спокойные, добрые даже.

— Проходите, — сказала Раиса и посторонилась.

И пока он вытирал у порога ноги — обстоятельно, аккуратно, культурный человек, — она посмотрела на него один раз. Так, как смотрела всю жизнь. По-портновски.

И в животе у нее стало холодно и тихо. Мерзкий такой холодок, под самыми ребрами.

Китель.

Китель ему не выдавали. Она это видела так же ясно, как видят, что на улице снег. Пуговицы — форменные, латунные, с гербом, все честь по чести. Но пришиты они были белой ниткой. Не в тон. И не крест-накрест, как на фабрике машиной бьют, а «на ножке», вручную, петелькой — так пришивает женщина. Дома. Вечером, под лампой.

Значит, пуговицы перешивали. Значит, китель ему велик или мал, и его подгоняли. Значит, китель — не его. С чужого плеча. Или вовсе не казенный, а купленный, найденный, снятый.

И сапоги. Она опустила глаза — сапоги хромовые, дорогие, начищенные до блеска. Газовщик в таких по подвалам да чердакам не лазит. Газовщик ходит в кирзе, в стоптанном, в промасленном.

Руки. Она увидела руки. Чистые. Ногти в порядке. Ни мозоли, ни следа от ключа, от вентиля, от железа.

— Вы это... одна дома-то? — спросил он, оглядывая коридор. — Хозяин когда со смены?

Настоящему газовщику все равно, когда придет хозяин. Настоящему газовщику вообще на тебя наплевать, у него норма, двадцать квартир до обеда.

А этот спрашивал.

— Да вот-вот придет, — сказала Раиса и сама удивилась, до чего ровно вышло. — С Колей вместе, они на одной смене, товарищ его провожает, он тут, во дворе, курит уже. Вы плиту-то смотрите, смотрите.

Человек на секунду замер. Одна секунда. Глаза скользнули к окну.

— Витенька, — Раиса не повысила голоса, — сбегай-ка к тете Клаве, солнышко, скажи, спички у нас кончились, пусть коробок даст. Одна нога здесь.

Витька, умница, привык — мать пошлет, надо идти. Сунул ноги в валенки, шмыгнул за дверь. А тетя Клава жила напротив, и у тети Клавы был телефон, единственный на этаж, и телефон Раиса вбила сыну в голову давно, на всякий случай: «02, скажешь адрес, скажешь — мама просила».

Она не знала, поймет ли семилетний. Она молилась, чтоб понял хоть половину.

— Вы садитесь, — она уже хлопотала, отгораживаясь от гостя столом, чайником, самоварной суетой. — С мороза-то. Чайку. Плита вот, все как на ладони, а запаха у нас отродясь не было, честное слово. Может, соседи путают?

Она говорила, говорила, говорила — про соседей, про стояк, про то, как в прошлом годе трубу меняли, — лишь бы он стоял, лишь бы слушал, лишь бы тянулось время. Портниха умеет тянуть. Портниха знает: главное — не дать ножницам щелкнуть раньше срока.

Человек стоял. Он смотрел на нее, и что-то в его добрых спокойных глазах медленно менялось — гасло, что ли. Он понял, что она поняла. Не про пуговицы — этого он знать не мог. Но что-то она видела, эта баба, и уже не выпускала его глазами, и от этого он весь подобрался.

Во дворе хлопнула дверь подъезда. Раз, другой. Голоса. Мужские. Топот по лестнице — тяжелый, быстрый, много ног.

Человек метнулся к двери. Но дверь уже открывалась ему навстречу — тетя-Клавин зять с монтировкой, дворник Ахмет с лопатой, еще двое с этажа, а следом, придерживая кобуру, участковый, которого Витька нашел прямо на углу, у гастронома, — повезло, ах, как повезло, один раз в жизни так везет.

Потом уже, много позже, Раисе рассказали, кого она в тот вечер поила разговорами про трубу. Того самого. Которого весь город шептал по прачечным и трамваям.

А тогда она просто села на табурет, когда его увели, и вдруг заметила, что все еще держит в руке иголку с вдетой черной ниткой. И что руки не дрожат.

Витька вернулся с коробком спичек от тети Клавы. Гордый. Задание выполнил.

— Мам, а спички-то зачем? У нас же на плите горит.

— Затем, сынок, — сказала Раиса и притянула его, лохматого, холодного, живого. — Затем, что горит.

За окном намерзали ледяные чащи. Чайник давно вскипел и теперь тихо остывал. Раиса так и не заварила чай тому гостю. Не успела.

И слава богу, что не успела.