Лента контента

На Соловках я смотрю за маяком на Большом Заяцком острове. Это маленький остров — два километра в длину, голый, каменный, ветреный. Маяк деревянный, еще начала двадцатого века. Зимой я остаюсь один. Семья на материке, в Беломорске. Жена не любит остров. Дочь привозят летом на неделю.

Меня зовут Тыщенко. Илья Захарович. Шестьдесят первого года рождения. В прошлом — инженер-связист на Северном флоте. На пенсию вышел в две тысячи восьмом и сюда устроился — потянуло от шума. На Соловках шума нет. Только ветер и крик чаек, который зимой кончается, потому что чайки уходят.

Дом мой каменный, с печкой и радиостанцией. Связь раз в сутки, в восемнадцать ноль-ноль. С Большим Соловецким. Заведующий, Михалыч, спрашивает: жив? — Жив. — Лампа? — Горит. — Ну, до завтра. Все.

Еда — мука, гречка, тушенка, лук, рыба. Чай. Я пью очень крепкий, с тремя ложками заварки на стакан. Привычка флотская. Сахар не люблю. Жена смеется: «У тебя чай — гудрон, я в твоей кружке ложку размешать не могу, она стоит торчком».

Зимой ночь — двадцать часов. День — четыре. Я привык. Книги, шахматы по почте с Михалычем, радио.

В ноябре, в начале второй недели, был шторм. Семь баллов. Я сидел дома, читал. К утру стихло. Я вышел проверить маяк — лампа в порядке, штора цела.

На южном берегу, в бухте, на гальке лежал ялик. Деревянный, советский, с облупленной зеленой краской. Без человека.

Я спустился. Внутри ялика — лужа, обрывок брезента, ведро. И вещи. Сапоги резиновые сорок четвертого размера. Серая телогрейка. Полупустая бутылка водки. И блокнот в коричневой кожаной обложке, обернутый в полиэтилен.

Я принес блокнот домой. Положил у печки. Высушил.

Вечером открыл.

Это был чей-то ежедневник. Подчерк аккуратный, инженерный. Записи начинались с восемьдесят шестого года. Сначала — обычное: командировки, фамилии, телефоны. Потом — даты и места. Только даты и места.

«02.06.86 — Серпухов»
«15.09.86 — Подольск»
«11.11.86 — Кашира»

И так — год за годом. Без комментариев.

Даты шли до две тысячи шестого. Потом — пробел в шестнадцать лет. И последняя запись — ноябрем нынешнего:

«17.11. — Большой Заяцкий. И.З. Тыщенко».

Я сел.

Перелистал назад.

На странице сто двенадцать, против даты восемьдесят шестого года, было мое имя. И год моего рождения. И место — Беломорск.

Я закрыл блокнот.

Поставил чайник.

Из радио в кухне тихо пело:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой...»

Наутилус.

Я налил чай. Сел. Подумал.

Вышел из дома. Лампа маяка горела ровно. На горизонте — черная вода, и на ней, далеко, очень далеко, мерцал еще один свет. Не корабль. Маленький, нестабильный. Как огонек свечи в окне.

Я вернулся. Связался с Михалычем — сеанс уже закончился, но он ответил.

«Михалыч, ялик прибило».

«Угу. С каких? С Большого Соловецкого никто не пропадал. У карелов спрошу».

«В нем блокнот».

«И что?»

Я помолчал.

«Михалыч, на ноябрь восемьдесят шестого записано мое имя».

Связь зашуршала. Михалыч молчал секунд десять. Потом сказал:

«Илья, ты в восемьдесят шестом где был?»

«В Серпухове, в командировке. У тестя».

Он опять помолчал.

«Илья. Сожги блокнот. Сегодня. Не завтра. Сейчас».

Я сказал: «Понял».

Положил трубку.

С блокнотом в руках вышел во двор. Открыл топку у летней печи. Бросил.

Кожа долго не горела. Потом загорелась.

Когда занялась последняя страница, я увидел: на ней, поверх записи о Тыщенко И.З., чьим-то свежим почерком было дописано — едва видимыми чернилами:

«Лампа. 18.11. — погасить».

Я стоял и смотрел, как пламя ее съедает.

За спиной у меня лампа маяка качнулась. Один раз. Будто кто-то ее потрогал.

Я обернулся.

Над островом висела северная ночь.

И далеко, очень далеко, огонек на горизонте погас.

В Вологде декабрь — белый. Не как в рекламе, а как в детстве — серые сумерки в полдень, елки в инее, дым из печных труб на Засодимского, и снег, который скрипит по-особенному, со звоном — северный снег, не московский.

Я живу на Засодимского, в деревянном доме с резными наличниками. Дом мой, я его получила от бабки, бабка — от своей матери. Внизу мастерская, наверху комната с печкой. Печку топлю березой, потому что осиной воняет, а сосна стреляет.

Работа у меня — кружево. Вологодское, на коклюшках. Те, кто думает, что это бабушкино занятие, ошибаются: рисунок плетешь почти как партитуру, шестью-восемью парами коклюшек одновременно, и ошибиться нельзя. Час работы — два сантиметра. На скатерть уходит месяц.

Прабабкины коклюшки лежат в коробке отдельно. Они темные, отполированные пальцами трех поколений женщин нашей семьи. По вечерам я их беру и плету для души. Для музея — другие, попроще.

В музее веду курсы. Приезжают летом туристы, зимой — местные. Я их учу первому коклюшечному узору — «вилюшке». Простой. Теплый. Если уж его не плетешь — иди вязать.

В тот декабрь ко мне пришел странный заказчик. Мужчина лет шестидесяти, в черном пальто, очень чистом. Седой. Глаза светлые, как мутное стекло.

Принес выкройку. Старую, желтоватую, с подпаленными краями.

«Повторите, пожалуйста, — сказал. — Один в один. Ни одной нитки в сторону».

Я выкройку взяла. Узор был необычный. Вологодский — но какой-то... повернутый. У нас в кружеве всегда есть „полотнянка“ — основной плотный ход, и „сетка“ — легкая. А здесь сетка вилась вокруг полотнянки так, будто опутывала. Как корни опутывают камень.

«Откуда выкройка?» — спросила я.

«Семейная. От тетки. Она в детдоме воспитательницей работала, в Минской области, до восемьдесят пятого. Любила плести. После ее смерти осталось много рисунков».

Я кивнула. Цену сказала. Он не торговался. Заплатил вперед наличными.

Начала плести вечером.

В доме топилась печка. Из старого приемника, который я не выключаю никогда, — он мой собеседник, — пело Кино:

«А мне приснилось — миром правит любовь,
А мне приснилось — миром правит мечта...»

Коклюшки стучали. Узор шел легко, как будто руки знали его без меня.

К полуночи я заметила: в узоре, если смотреть от угла, проступают силуэты. Очень мелкие. Тонкие. Будто детские фигурки, вплетенные в сетку. Не нарочно — просто так складывался ход переплетений.

Я остановилась. Достала прабабкин атлас узоров. Такого там не было.

Долистала до конца. На последней странице, написанной не прабабкой, а кем-то более поздним, на полях химическим карандашом значилось: „Не плести вологодского образца на льне. Иначе — считать души“.

Я закрыла атлас.

За окном вьюжило. Засодимского лежал белый, фонари качались, дым из соседской трубы стелился по крыше.

Я доплела заказ за неделю.

Когда он пришел забирать, я положила работу на стол. Седой развернул ее. Долго смотрел. Считал.

Я не выдержала: «Что вы считаете?»

Он поднял светлые глаза.

«Семьдесят восемь, — сказал. — Спасибо. Все на месте».

Забрал. Ушел.

Дверь хлопнула.

Я стояла у окна. Видела, как он идет по Засодимского, сворачивает к Сретенской церкви, и снег за ним заметает следы быстрее, чем должен.

С тех пор я плету только для музея. Простую вилюшку.

Прабабкины коклюшки лежат в коробке. Я их боюсь брать в руки.

Но иногда ночью слышу: в коробке кто-то стучит.

Тихо-тихо. Как будто плетет.

Маяк на острове Кильдин давно автоматизирован. Но кто-то же должен этим всем заниматься, верно? Федерация платит двоим — двенадцать часов один, двенадцать другой. Режим монастырский: месяц на острове, месяц на берегу.

Денис прибыл в октябре. Точнее, высадился — вертолёт рычал, ветер валил с ног, холод резал по лицу. Предшественника забрали одновременно, молчаливого какого-то мужика лет пятидесяти. При посадке не сказал ни слова, только запихнул ему в руки связку ключей и журнал дежурств, как будто спешил куда-то. Может, просто устал.

Внизу ждал Григорий. Бородатый, спокойный, было в нём что-то железное. Бывший подводник, рассказал потом. Для изоляции подходит идеально: молчит, когда надо молчать, аккуратен, как робот почти. Предсказуем.

— Так вот как это работает, — сказал Григорий. — Я с шести утра до шести вечера. Ты с шести вечера до шести утра. Журнал каждые два часа. Приборы, линза, погода, всё основное.

Денис кивнул. У него были ещё вопросы, но...

— Тот, кто был передо мной?

— Костя. Неплохой был. Молчаливый. Уехал — значит, адаптировался, отработал, всё в норме.

Комната оказалась тесной: три на четыре метра, койка, столик, обогреватель электрический. За стеной — генератор. Шумел, ревел, но на третий день Денис перестал его замечать. Или привык. Или голова уже дурела. Потом казалось, что это его собственное сердце колотит, если честно.

Первую неделю писал честно.

20:00 — ветер норд-вест, 7 баллов, условия нормальные. Линза чистая. 22:00 — ветер усиливается. Видимость — два кабельтовых. И так. День за днём. Буква за буквой.

Журнал был толстый, прошнурованный, старый. Почерк Григория — крупный, уверенный, как у военного. Почерк Кости — мелкий, с наклоном влево. И вот...

А вот...

Третий почерк.

Денис заметил его просто так, листая — может, неделю спустя, может, две. Между Григорьевой записью (06:00) и Костиной (20:00) стояла строка от другой руки. Почерк старомодный, аккуратный, завитки на буквах «д» и «у» как в XIX веке какой-то.

«14:00. Штиль. Видимость полная. Птицы. Линза в порядке».

Три дня спустя — другая дата, тот же почерк:

«02:00. Туман, слышно — гудит что-то. Судно не откликается».

Денис зашёл к Григорию.

— Чей это? Не твой почерк. И не Костин. Чей?

Григорий посмотрел на страницу. Лицо не дёрнулось, но молчать он стал дольше, чем обычно. Слишком долго.

— Ветер здесь... ветер слышишь? Когда воет, кажется, что кто-то рядом что-то делает. Просто шум. Не обращай внимание.

— Это же не...

— Это единственное объяснение, которое я могу дать.

Денис начал проверять. Утром, принимая смену, первое дело — в журнал. Его записи на месте. Григорьевы на месте. И потом... не каждый день, но довольно часто... третья запись. Всегда между двумя и четырьмя ночи. Всегда тот же почерк. Аккуратный, как с линейки.

«03:00. Ветер стихает. Вода выше на два метра. Фонарь мигает, как обычно».

Денис начал ставить опыты. Закрыл журнал на ключ — записи появились. Забрал в комнату — утром нашёл на столе в дежурке, с новой строкой. Установил камеру на телефоне — ночью телефон разрядился (хотя вроде ставил на зарядку), запись не сохранилась.

Полез в архив. Там внизу, в подвале, железные ящики со старыми журналами. Влажность их грызла, но бумага ещё держалась, текст читался.

1978 год. Смотритель Ефимов А.П. Почерк — один в один. Абсолютно.

Денис нашёл запись от 12 ноября 1978-го. Другой почерк — видимо, начальство: «Смотритель Ефимов А.П. обнаружен мёртвым на галерее маяка. Причина смерти — переохлаждение, предположительно. Тело в сидячем положении лицом к морю. Журнал заполнен до 04:00».

Сорок один год назад. Может, сорок два. Человек помер, а почерк его продолжает писать в журнале.

Денис не спал трое суток. На четвёртую ночь вышел на галерею — это наверху, вокруг линзы. Ветер резал по лицу, как нож. Луч вращался, выхватывал из чёрного куски моря.

Скрип.

Металлический. Ритмичный. На другой стороне галереи стоял стул. Железный, весь ржавый. Его здесь днём не было — Денис проверял. Точно не было.

На стуле журнал. Открытый.

Денис подошёл. На странице — свежая запись:

«04:00. Новый смотритель вышел на галерею. Норд, 9 баллов. Советую вернуться. Холодно здесь. Я знаю».

Денис поднял глаза.

На краю галереи сидел человек. Спиной к нему. Старая штормовка, без шапки. Волосы седые, ветер их трепал. Абсолютно неподвижен. Смотрит в море.

Денис хотел крикнуть, но горло как перехватило. Человек начал поворачиваться. Сначала плечо, потом щека появилась...

Денис бежал вниз. Ступени считал, не помню — сто сорок что-то. На последней упал, разбил колено в кровь.

Утром рассказал Григорию. Тот молча слушал, потом сказал:

— Костя тоже видел. Поэтому свалил. До Кости был ещё один — тоже видел. Все, кто ночами дежурит, видят его.

— А ты?

— Я дневную беру. Днём он не приходит. Только пишет иногда.

— Почему не предупредил?

Григорий посмотрел на него тяжело.

— А ты бы поверил?

Денис уехал через неделю. Вертолёт по расписанию. На берегу написал рапорт: состояние здоровья, всё как положено.

Полгода спустя разбирал вещи, нашёл в кармане куртки клочок бумаги. Вырванный из журнала. Почерк — его почерк:

«Спасибо за компанию. Приходи назад. Так тихо без вас».