Лента контента

В Вологде декабрь — белый. Не как в рекламе, а как в детстве — серые сумерки в полдень, елки в инее, дым из печных труб на Засодимского, и снег, который скрипит по-особенному, со звоном — северный снег, не московский.

Я живу на Засодимского, в деревянном доме с резными наличниками. Дом мой, я его получила от бабки, бабка — от своей матери. Внизу мастерская, наверху комната с печкой. Печку топлю березой, потому что осиной воняет, а сосна стреляет.

Работа у меня — кружево. Вологодское, на коклюшках. Те, кто думает, что это бабушкино занятие, ошибаются: рисунок плетешь почти как партитуру, шестью-восемью парами коклюшек одновременно, и ошибиться нельзя. Час работы — два сантиметра. На скатерть уходит месяц.

Прабабкины коклюшки лежат в коробке отдельно. Они темные, отполированные пальцами трех поколений женщин нашей семьи. По вечерам я их беру и плету для души. Для музея — другие, попроще.

В музее веду курсы. Приезжают летом туристы, зимой — местные. Я их учу первому коклюшечному узору — «вилюшке». Простой. Теплый. Если уж его не плетешь — иди вязать.

В тот декабрь ко мне пришел странный заказчик. Мужчина лет шестидесяти, в черном пальто, очень чистом. Седой. Глаза светлые, как мутное стекло.

Принес выкройку. Старую, желтоватую, с подпаленными краями.

«Повторите, пожалуйста, — сказал. — Один в один. Ни одной нитки в сторону».

Я выкройку взяла. Узор был необычный. Вологодский — но какой-то... повернутый. У нас в кружеве всегда есть „полотнянка“ — основной плотный ход, и „сетка“ — легкая. А здесь сетка вилась вокруг полотнянки так, будто опутывала. Как корни опутывают камень.

«Откуда выкройка?» — спросила я.

«Семейная. От тетки. Она в детдоме воспитательницей работала, в Минской области, до восемьдесят пятого. Любила плести. После ее смерти осталось много рисунков».

Я кивнула. Цену сказала. Он не торговался. Заплатил вперед наличными.

Начала плести вечером.

В доме топилась печка. Из старого приемника, который я не выключаю никогда, — он мой собеседник, — пело Кино:

«А мне приснилось — миром правит любовь,
А мне приснилось — миром правит мечта...»

Коклюшки стучали. Узор шел легко, как будто руки знали его без меня.

К полуночи я заметила: в узоре, если смотреть от угла, проступают силуэты. Очень мелкие. Тонкие. Будто детские фигурки, вплетенные в сетку. Не нарочно — просто так складывался ход переплетений.

Я остановилась. Достала прабабкин атлас узоров. Такого там не было.

Долистала до конца. На последней странице, написанной не прабабкой, а кем-то более поздним, на полях химическим карандашом значилось: „Не плести вологодского образца на льне. Иначе — считать души“.

Я закрыла атлас.

За окном вьюжило. Засодимского лежал белый, фонари качались, дым из соседской трубы стелился по крыше.

Я доплела заказ за неделю.

Когда он пришел забирать, я положила работу на стол. Седой развернул ее. Долго смотрел. Считал.

Я не выдержала: «Что вы считаете?»

Он поднял светлые глаза.

«Семьдесят восемь, — сказал. — Спасибо. Все на месте».

Забрал. Ушел.

Дверь хлопнула.

Я стояла у окна. Видела, как он идет по Засодимского, сворачивает к Сретенской церкви, и снег за ним заметает следы быстрее, чем должен.

С тех пор я плету только для музея. Простую вилюшку.

Прабабкины коклюшки лежат в коробке. Я их боюсь брать в руки.

Но иногда ночью слышу: в коробке кто-то стучит.

Тихо-тихо. Как будто плетет.