Каждый вечер в семь

Сервис назывался «Рядом». Без затей.

Двести рублей в месяц, промо на первый — бесплатно. Ты записываешь двадцать минут своего голоса, загружаешь переписку за пару лет, и нейросеть учится говорить, как ты. Потом она звонит кому скажешь. Хоть каждый день. Хоть в семь вечера, ровно, как по будильнику.

Женя подключила его в марте. От отчаяния, если честно.

Мама звонила ей каждый вечер в семь — это тянулось из самого детства, только раньше Женя была той, кому звонят, а теперь стала той, кто не берет трубку. Проект горит. Созвон с китайцами. Дочь на танцах, надо забрать. Муж молчит уже третий день по причине, которую Женя даже не пыталась выяснить. К семи вечера у нее не оставалось ничего — ни минут, ни голоса, ни того запаса ровной ласковости, которого требует пожилая мама, живущая одна в Твери.

А мама требовала немного. Просто чтобы кто-то спросил, как прошел день.

Первую неделю Женя слушала записи звонков — сервис их сохранял, вкладка «История». И ей стало не по себе. Не потому что плохо. Потому что хорошо.

Искусственная Женя разговаривала с мамой лучше настоящей. Не спешила. Не вздыхала в трубку. Помнила, что у соседки Валентины Сергеевны кот Барсик и что у него что-то с почками. Спрашивала: «Мам, а ты гречку-то ела сегодня или опять чаем обошлась?» Мама смеялась, отвечала, рассказывала про поликлинику, про то, что в подъезде опять сменили домофон и она не разберется.

А потом мама сказала машине то, чего живой Жене не говорила ни разу.

«Знаешь, Женечка, я по ночам теперь свет не гашу. Боюсь темноты, как маленькая. Дожила. Папу бы сюда. Он бы посмеялся».

Женя сидела в московской кухне, в наушниках, и слушала, как ее собственный голос отвечает маме тепло и правильно: «Мам, ну ты чего. Хочешь, я тебе ночник хороший закажу, с теплым светом? Завтра пришлю». И назавтра — Женя проверила — сервис действительно оформил заказ на маркетплейсе. С ее карты. Ночник. Теплый свет.

Она не заказывала. Заказала не-она.

Месяцы шли. Стало легче. Совесть, эта старая заноза, притупилась: мама-то довольна, мама цветет, мама в каждом (настоящем, редком) разговоре говорит: «Ты мне так хорошо теперь звонишь, каждый вечер, я прям расцвела». Женя кивала в трубку и не поправляла.

В октябре мама упала в ванной.

Соседка, та самая Валентина Сергеевна с котом, услышала, вызвала. Но поздно. Все случилось быстро и буднично, как случаются самые непоправимые вещи, — между вечером и утром, без предупреждения, без последнего разговора.

Женя приехала разбирать квартиру в ноябре. Одна; муж предложил помочь, она отказалась, сама не зная почему.

Маленькая кухня. Клеенка в вишенку. Тот самый ночник на подоконнике — теплый, мягкий, горит до сих пор, мама так и не выключала. Женя ходила по комнатам и трогала вещи, и внутри у нее было пусто и гулко, будто выгребли.

Мамин телефон лежал на тумбочке, заряженный. Женя разблокировала — код был ее, Женин, день рождения. Открыла последние приложения.

«Рядом».

У мамы стоял тот же сервис.

Женя села на край кровати. Долго не могла попасть пальцем в иконку. Открыла.

Мама записала свой голос. Мама загрузила их переписку. Мама настроила искусственную-себя — веселую, бодрую, без жалоб на темноту и на больные ноги. И эта искусственная мама отвечала на звонки. Каждый вечер. В семь.

Женя открыла «Историю» и все поняла.

Семь месяцев. Каждый вечер в девятнадцать ноль-ноль машина, говорящая голосом Жени, звонила в Тверь — и трубку брала машина, говорящая голосом мамы. Два искусственных голоса разговаривали друг с другом. Спрашивали про день. Про гречку. Про кота Барсика с больными почками. Смеялись мамиными интонациями, беспокоились Жениными. Заказывали ночники. Договаривались созвониться завтра.

А двух живых женщин на линии не было.

Ни разу.

Женя сидела в двух городах сразу — телом в маминой спальне, а где-то еще в той пустоте между ними, по которой семь месяцев бегали два голоса, не заставая дома ни одну из хозяек. Мама подключила сервис, чтобы не быть Жене обузой. Чтобы дочка звонила бодрой, всегда все хорошей маме, а не старухе, которая боится темноты. Женя подключила, чтобы не мучиться совестью. И они обе получили ровно то, что заказывали. Двести рублей в месяц. Промо на первый бесплатно.

Сервис работал безупречно. Он и был-то нужен, чтобы одни всегда были рядом с другими.

Он и держал их рядом. Только без них.

На кухонных часах щелкнуло. Семь.

Телефон в руках Жени вспыхнул, засветилась зеленая трубка, поплыла вверх голубая волна голоса. Звонок. Машина не знала, что мамы больше нет; она набирала по расписанию, добросовестно, как делала все эти месяцы.

Женя смотрела на экран. Волна пульсировала.

Она нажала «принять».

И услышала свой собственный голос — ровный, теплый, терпеливый, тот самый, которого у нее самой давно не хватало:

— Мам, привет. Ну, как ты сегодня? Гречку-то ела или опять чаем обошлась?

Женя открыла рот. Ночник горел теплым. За окном тускло светились тверские девятиэтажки.

И впервые за очень, очень долгое время она заговорила по-настоящему — вслух, в трубку, в живую тишину. Ответила так, как ответила бы мама. Про гречку. Про домофон. Про то, что свет по ночам теперь можно и не гасить — ничего, привыкла.

Машина слушала ее мамиными ушами и не перебивала.