Окно напротив

Сломал ногу я глупо — поскользнулся на мокром кафеле в подъезде, где вечно не работает лампочка. Гипс, костыли, три недели дома. И вот тут-то, от скуки, я и начал смотреть в окно.

Наш ЖК называется «Солнечный». Три новые башни-двадцатипятиэтажки, серо-бежевые, поставленные буквой «П» вокруг двора с чахлыми саженцами и парковкой. Моя квартира на девятом. Прямо напротив, метрах в сорока, — соседний корпус, второй. Стена в стену, окно в окно. Вечерами весь двор — как аквариум с сотней подсвеченных ячеек: тут ужинают, там телевизор, там ребенок скачет на диване.

Считать чужие окна — занятие затягивающее. Особенно когда больше делать нечего.

Женщину в семьсот двенадцатой (я вычислил номер по этажу и по счету от угла) я приметил на третий день. Каждый вечер, ровно в семь, она поливала цветы. У нее на подоконнике стоял целый сад — герань, что-то вьющееся, длинные листья, — и она обходила его с зеленой лейкой, наклоняя к каждому горшку, неторопливо, обстоятельно. Немолодая, в кофте с высоким воротом, волосы собраны. Свет у нее был теплый, желтоватый, старомодный — абажур, что ли.

Я стал ждать семи часов. Стыдно признаться, но я ждал. В моей жизни на костылях это было единственное расписание. Семь — лейка. Как по будильнику.

Однажды — кажется, на второй неделе — она меня заметила. Подняла глаза от герани, посмотрела прямо в мое окно и... нет, не помахала. Просто посмотрела. Долго. А потом чуть склонила голову набок, как здороваются со старым знакомым. Я отшатнулся от стекла, как пацан, застигнутый за подглядыванием. Дурак дураком.

На следующий день я решил познакомиться. А что такого. Живем напротив, чего бы соседке не занести... не знаю, коробку конфет. Нога уже позволяла ковылять. Я оделся, спустился, проковылял через двор ко второму корпусу.

И вот здесь начинается то, чего я до сих пор не понимаю.

Второго подъезда, к которому выходили те окна, — не было. То есть подъезд был, номер два, но домофон показывал квартиры со сто первой по шестьсот с чем-то. До седьмого этажа. Дом — двадцать пять этажей, а квартиры кончались на шестом. Я решил, что перепутал корпус. Обошел кругом. Не перепутал.

Я задрал голову и посмотрел на ту стену — с улицы, снизу.

Верхние этажи второго корпуса были не достроены. Голый бетон, черные проемы без рам, торчащая арматура, кое-где натянута выцветшая строительная сетка, хлопающая на ветру. Ни одного окна выше седьмого этажа. Ни одного стекла. Вся верхняя половина башни — пустая коробка, недострой, который, как я потом выяснил у консьержки, заморозили еще пять лет назад: застройщик обанкротился, деньги увели, дольщики судятся до сих пор.

А семьсот двенадцатая — это, если считать этажи, где-то там. В бетонной пустоте. За несуществующим окном.

Консьержка, тетя Валя, посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Молодой человек, туда даже голуби не залетают, там перекрытия аварийные». И добавила, уже тише, вроде как не мне: «Хотя свет, бывает, видят. Особенно приезжие. Попривыкнут — перестают».

Я вернулся домой. Убеждал себя всю дорогу: отражение. Ну конечно. Мое же окно, соседние окна нижних этажей, фонарь во дворе — все это отражается в остатках стекла или в мокром бетоне, накладывается, мозг достраивает картинку, лицо, лейку. Парейдолия. Есть даже термин. Человек видит лица в розетках, в облаках, в кофейной пенке — известное дело.

Мне полегчало. Отражение. Красивая, чистая версия.

В семь вечера я специально не подходил к окну. Читал. Дотерпел до половины восьмого. Потом все-таки не выдержал, подошел, отдернул штору — с вызовом даже, мол, ну давай, покажи мне свое отражение.

Она стояла у окна. С лейкой. И смотрела на меня — уже без всякого «здравствуйте», а как-то устало, с укоризной, как смотрят на ребенка, который никак не поймет очевидного. Свет за ее спиной был теплый. Горшки. Герань. А над геранью, на стене ее комнаты, висел отрывной календарь — я даже разглядел красную цифру выходного и месяц.

Отражение не может показать то, чего нет в моей комнате. У меня нет отрывного календаря. У меня вообще нигде в квартире нет календаря.

Я задернул штору и с тех пор не открываю ее после шести.

Гипс сняли. Я вышел на работу, вернулся в свою обычную беготню, и все почти забылось — так, как забывается сон к обеду. Почти.

Только вот жена недавно затеяла разбирать антресоли и нашла коробку со старьем, которое перекочевало со мной еще с родительской квартиры. Всякий хлам. И в том числе — отрывной календарь. Старый, пожелтевший, еще нераспечатанный, в целлофане. Я такие в детстве любил обрывать по утрам, у бабушки.

Календарь на тот год, который уже давно прошел. Я держал его в руках и смотрел на верхний листок.

Красная цифра выходного. И месяц. Тот самый.