Плановый обход

Раиса шила на дому и знала про людей то, чего они сами про себя не знали.

По одежде. Только по одежде. Дай ей пиджак — она скажет, жаден ли хозяин (перелицовывал ли), аккуратен ли (как пришиты пуговицы), где служил, сколько зарабатывает, тайком ли похудел от болезни или растолстел от счастья. Ткань болтала. Строчка сплетничала. Посадка на плечах выдавала осанку, а осанка — судьбу.

Профессия, что тут скажешь. Двадцать лет с иголкой во рту.

Свердловск, январь шестьдесят четвертого. Мороз стоял такой, что в окнах намерзли целые леса, папоротники, дремучие чащи изо льда. В городе шептались. Уже месяц шептались — по очередям, по прачечным, по трамваям. Что ходит человек. По квартирам. Звонит, представляется — то из домоуправления, то от горгаза, то счетчики проверять. Приходит, когда мужа нет. Когда женщина одна. Или с ребенком.

А дальше — беда. Дальше про дальше вслух не говорили.

Раиса про это, конечно, слышала. Но, как все, думала: где-то там. У других. Не у нас на Уралмаше.

Витька, семилетний, возился на полу с оловянными солдатиками. Отец на смене до ночи. На плите пыхтел чайник. За окном темнело рано, сине, глухо.

Звонок.

На пороге — человек. Фуражка форменная, пальто темное, под пальто китель с петлицами. Планшетка на боку, в руке карандаш, за ухом второй.

— Здравствуйте, хозяйка. Горгаз, плановый обход. По вашему стояку утечку показывает, соседи жаловались на запах. Пустите на минутку, счетчик гляну да плиту.

Голос ровный. Вежливый. Глаза спокойные, добрые даже.

— Проходите, — сказала Раиса и посторонилась.

И пока он вытирал у порога ноги — обстоятельно, аккуратно, культурный человек, — она посмотрела на него один раз. Так, как смотрела всю жизнь. По-портновски.

И в животе у нее стало холодно и тихо. Мерзкий такой холодок, под самыми ребрами.

Китель.

Китель ему не выдавали. Она это видела так же ясно, как видят, что на улице снег. Пуговицы — форменные, латунные, с гербом, все честь по чести. Но пришиты они были белой ниткой. Не в тон. И не крест-накрест, как на фабрике машиной бьют, а «на ножке», вручную, петелькой — так пришивает женщина. Дома. Вечером, под лампой.

Значит, пуговицы перешивали. Значит, китель ему велик или мал, и его подгоняли. Значит, китель — не его. С чужого плеча. Или вовсе не казенный, а купленный, найденный, снятый.

И сапоги. Она опустила глаза — сапоги хромовые, дорогие, начищенные до блеска. Газовщик в таких по подвалам да чердакам не лазит. Газовщик ходит в кирзе, в стоптанном, в промасленном.

Руки. Она увидела руки. Чистые. Ногти в порядке. Ни мозоли, ни следа от ключа, от вентиля, от железа.

— Вы это... одна дома-то? — спросил он, оглядывая коридор. — Хозяин когда со смены?

Настоящему газовщику все равно, когда придет хозяин. Настоящему газовщику вообще на тебя наплевать, у него норма, двадцать квартир до обеда.

А этот спрашивал.

— Да вот-вот придет, — сказала Раиса и сама удивилась, до чего ровно вышло. — С Колей вместе, они на одной смене, товарищ его провожает, он тут, во дворе, курит уже. Вы плиту-то смотрите, смотрите.

Человек на секунду замер. Одна секунда. Глаза скользнули к окну.

— Витенька, — Раиса не повысила голоса, — сбегай-ка к тете Клаве, солнышко, скажи, спички у нас кончились, пусть коробок даст. Одна нога здесь.

Витька, умница, привык — мать пошлет, надо идти. Сунул ноги в валенки, шмыгнул за дверь. А тетя Клава жила напротив, и у тети Клавы был телефон, единственный на этаж, и телефон Раиса вбила сыну в голову давно, на всякий случай: «02, скажешь адрес, скажешь — мама просила».

Она не знала, поймет ли семилетний. Она молилась, чтоб понял хоть половину.

— Вы садитесь, — она уже хлопотала, отгораживаясь от гостя столом, чайником, самоварной суетой. — С мороза-то. Чайку. Плита вот, все как на ладони, а запаха у нас отродясь не было, честное слово. Может, соседи путают?

Она говорила, говорила, говорила — про соседей, про стояк, про то, как в прошлом годе трубу меняли, — лишь бы он стоял, лишь бы слушал, лишь бы тянулось время. Портниха умеет тянуть. Портниха знает: главное — не дать ножницам щелкнуть раньше срока.

Человек стоял. Он смотрел на нее, и что-то в его добрых спокойных глазах медленно менялось — гасло, что ли. Он понял, что она поняла. Не про пуговицы — этого он знать не мог. Но что-то она видела, эта баба, и уже не выпускала его глазами, и от этого он весь подобрался.

Во дворе хлопнула дверь подъезда. Раз, другой. Голоса. Мужские. Топот по лестнице — тяжелый, быстрый, много ног.

Человек метнулся к двери. Но дверь уже открывалась ему навстречу — тетя-Клавин зять с монтировкой, дворник Ахмет с лопатой, еще двое с этажа, а следом, придерживая кобуру, участковый, которого Витька нашел прямо на углу, у гастронома, — повезло, ах, как повезло, один раз в жизни так везет.

Потом уже, много позже, Раисе рассказали, кого она в тот вечер поила разговорами про трубу. Того самого. Которого весь город шептал по прачечным и трамваям.

А тогда она просто села на табурет, когда его увели, и вдруг заметила, что все еще держит в руке иголку с вдетой черной ниткой. И что руки не дрожат.

Витька вернулся с коробком спичек от тети Клавы. Гордый. Задание выполнил.

— Мам, а спички-то зачем? У нас же на плите горит.

— Затем, сынок, — сказала Раиса и притянула его, лохматого, холодного, живого. — Затем, что горит.

За окном намерзали ледяные чащи. Чайник давно вскипел и теперь тихо остывал. Раиса так и не заварила чай тому гостю. Не успела.

И слава богу, что не успела.