Чужие тапочки

Мать умерла в марте, а разбирать квартиру я приехал только в июне. Так вышло. Работа, дети, ремонт на кухне — отговорки у меня всегда наготове, даже перед самим собой.

Саратов встретил меня жарой и тополиным пухом. Пух лежал вдоль поребриков серыми валиками, шевелился от машин. Я поднялся на четвертый этаж, повозился с замком — он всегда заедал, этот замок, еще при ней заедал — и вошел.

Тишина.

Стояла та особенная тишина, которая бывает только в квартирах, где недавно кто-то жил, а теперь не живет: густая, с запахом валокордина и слежавшихся газет, с пылью, повисшей в косом луче из окна, — тишина, которая не пустая, а как будто чего-то ждет. Я поставил сумку. Снял ботинки.

И надел тапочки.

Тапочки стояли у порога, как всегда. Войлочные, с вытертыми задниками, — гостевые, для меня. Мать держала их специально, «сынкины». Я сунул в них ноги, не думая, по привычке тридцати лет, и пошел на кухню ставить чайник.

Первый день прошел нормально. Я разбирал шкаф, откладывал в мешки, чихал от пыли, звонил жене. К вечеру устал так, что рухнул на диван прямо в одежде и уснул.

Утром тапочки стояли не так.

Объясню. Вечером я их снял у дивана — скинул, как скидывают, носками врозь, где попало. А утром они стояли у порога. Ровно. Носками к двери. Как будто кто-то в них пришел с улицы, разулся и ушел в квартиру босиком.

Ну, мало ли. Сам, наверное, ночью вставал — в туалет, воды попить, — сам и переставил, спросонья, не помню. С кем не бывает. Я надел их — они были чуть теплые, но это от солнца, окно как раз выходило на восток, — и забыл.

На третий день я начал класть их по-другому.

Не то чтобы я проверял. Просто... клал приметно. Вечером ставил их под батарею, задниками к стене, один на другой. Специально неудобно. Чтобы если что — заметить.

Утром они стояли у порога. Носками к двери.

Я стоял над ними в трусах, чесал затылок и думал совершенно спокойно, по-инженерному (я инженер, если что, мосты проектирую, у меня с логикой все в порядке): половицы. Старый дом, скошенный пол, ночью температура падает, дерево «играет», и легкий войлочный тапок за ночь может сползти. Теоретически. Если пол под уклоном к порогу.

Я взял уровень из ящика с инструментами — мать хранила инструменты покойного отца, все как при нем. Приложил к полу. Пузырек встал ровно посередине. Пол был идеально горизонтальный. Ни малейшего уклона.

Хорошо, сказал я себе. Значит, я хожу во сне. Лунатизм на нервной почве, стресс, мать похоронил, все сходится. Есть простое объяснение. Оно мне даже понравилось — простое объяснение всегда как глоток воды.

В ту ночь я привязал тапочки.

Господи, звучит как бред. Я привязал их бельевой веревкой к ножке дивана. Затянул узел. Лег. Долго не спал — слушал дом. Дом жил своей ночной жизнью: гудели трубы, где-то капало, за стеной у соседей бубнил телевизор, потом смолк. Часа в два я все-таки провалился.

Проснулся от холода. Форточка была открыта — а я ее закрывал, точно закрывал, комаров же тьма. Я сел на диване. Посмотрел вниз.

Веревка была на месте. Узел на ножке дивана — затянут, как я и вязал. А тапочка в петле не было. Пустая петля. И тапочки — у порога. Носками к двери.

Вот тут у меня под ребрами и завозилось что-то холодное, склизкое. Не страх даже. Так, брезгливость пополам с тем чувством, когда наступаешь в темноте на что-то мягкое.

Я включил свет везде. Обошел квартиру. Две комнаты, кухня, санузел — никого, ясное дело, кого там. Балкон заперт изнутри. Дверь на два оборота и цепочка. Все как я оставил.

Я присел на корточки перед тапочками. И — не знаю зачем — потрогал.

Теплые. Не от солнца — солнца еще не было, четыре утра, серый рассвет за окном. Теплые внутри, там, где стопа. Как будто минуту назад кто-то их снял.

И песок.

В левом тапке, у самых пальцев, — щепотка сухого желтого песка. Речного. Такого у нас на Волге, на пляже за Затоном, куда мать водила меня в детстве. Каждое лето. Я закрывал глаза, а она держала меня за руку в воде, чтоб не унесло течением, и говорила: «Не бойся, я тебя держу, я тебя всегда держу».

Я высыпал песок на ладонь и долго смотрел.

Утром я собрал вещи и уехал. Квартиру продал, не торгуясь, через агентство, дистанционно — не смог заставить себя вернуться. Тапочки выбросил в мусоропровод на площадке. Слышал, как они мягко упали где-то там, внизу.

А песок... песок я зачем-то ссыпал в спичечный коробок. Он до сих пор у меня в ящике стола. Иногда открываю, смотрю. Волжский, речной, ни с чем не спутаешь.

Только вот на том пляже за Затоном, я потом узнал, песок насыпной. Привозной. Карьерный, серый. А речного, желтого, там отродясь не было. Мать держала меня за руку совсем на другом берегу — на том, куда мы так ни разу и не доехали, все собирались.